Библиотека
Произведения
Иллюстрации
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Трудные годы

Наталья Николаевна с семьей вернулась в Петербург из Михайловского 26 октября 1841 года. Но, видимо, еще весною было решено, что она поселится отдельно от Местров, и летом тетушка Загряжская подыскивала ей квартиру. Почему было принято такое решение, не знаем. Но можно предположить, что сменили квартиру Местры, и Наталья Николаевна воспользовалась этим, чтобы поселиться отдельно. Надо думать, ей было тяжело "верховное правление" и каждодневное вмешательство Местров в ее жизнь. Кроме того, и Екатерина Ивановна хотела, чтобы она жила к ней поближе, недалеко от дворца. Александра Николаевна сообщает брату их новый адрес: "...У Конюшенного моста, дом Китнера".

Еще в сентябре Наталья Николаевна подала прошение в Опеку о выдаче ей пособия на образование детей. На заседании 1 октября 1841 года Опека вынесла решение:

"Слушали письмо вдовы Натальи Николаевны Пушкиной от 10-го минувшего сентября, которым она изъясняет, что для приготовления детей ее к помещению в казенные учебные заведения требуется нанять учителей и необходимую прислугу, а также на наем и содержание квартиры ныне требуется денежных сумм более, нежели сколько прежде оных употреблялось и что на все это всемилостивейше пожалованных на воспитание детей ее 6.000 р. ассигнациями в год она находит недостаточным, а потому и просит Опекунство оказать ей в сем случае законное пособие. Вследствие сего опекуны граф Григорий Александрович Строганов и граф Михайло Юрьевич Виельгорский, за отсутствием прочих г. г. опекунов, рассуждая о просьбе вдовы Пушкиной и находя оную вполне заслуживающую уважения, Положили: На наем учителей, квартиры и прислуги для детей покойного А. С. Пушкина выдавать сверхь всемилостивейше пожалованных 6.000 руб. ассигнац., по 4.000 рублей... в год..."*

* (Архив Опеки, с. 409.)

"Всемилостивейше пожалованных" денег на воспитание детей Наталье Николаевне все время не хватало, и выделенные Опекой четыре тысячи, конечно, были некоторым подспорьем. Дети начинали учиться. Маше в это время было уже девять лет, Саше - восемь. И если до сих пор они могли довольствоваться занятиями с матерью и теткой - а из писем мы узнаем, что день неизменно начинался с уроков, которые давали детям Наталья Николаевна и тетя Азя, - то теперь уже необходимо было приступить к серьезным занятиям с учителями. Стоило это дорого, за урок брали 3-5 рублей, и каждый учитель вел только свой предмет, значит, учителей было несколько. Вот почему в доме постоянно чувствовалась нехватка денег.

Еще в начале января Наталья Николаевна обратилась к брату за помощью.

"2 января 1841 года*

* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 3, № 2656, лл. 29, 30. Опубликовано М. Яшиным в журнале "Звезда", 1964, № 8, с. 180-181.)

Дорогой и добрый Дмитрий, я только что получила письмо от матери, приводящее меня в отчаяние. Она отказывает мне в содержании, которое назначила мне. Не зная, что делать, я обращаюсь к тебе как к главе семейства, помоги ради бога. Я клянусь тебе, дорогой Дмитрий, если бы я знала, на что существовать, я бы не позволила себе надоедать, но я имею на все только 11 000 от двора, 2000 - проценты с моего капитала и 1500, которые ты мне даешь - всего 14500 рублей. Этого недостаточно для содержания такой семьи, как моя, в особенности в то время, когда начинается воспитание детей, что тоже требует больших расходов. Поэтому мне очень тягостно, что меня лишают содержания, которое все остальные члены семьи получают, а меня из нее несправедливо исключили. Ты знаешь, дорогой Дмитрий, что в течение шести лет, когда я была замужем, ни я, ни мой муж, никогда ничего не просили у вас. Увы, времена изменились, и то что тогда не было даже жертвой, теперь нас повергло бы в жестокое стеснение. Чтобы тебе показать, что нет никакой надежды на мать, я сейчас перепишу слово в слово ее строки. Я ей написала, что была в затруднительном положении и, не осмеливаясь просить ее, одолжила 1000 в конторе у графа Строганова (неразб.). Вот ее ответ:

"Заканчивая Ваше письмо, Вы мне говорите, дорогая Натали, что заняли в конторе графа Строганова 1000, рассчитывая на деньги, которые я пришлю Вам; должна Вам в отношении этого сказать, что Вы сделали ошибочный и нескромный поступок. Я предупреждаю Вас, что у меня нет ни какой возможности выполнить свое обещание и выдавать Вам аккуратно 3000 рублей в год. Я не поручала Вам делать долги, и если у меня нет никакой возможности выдать эту сумму, то и не будет никакой возможности принять Ваше обязательство этого долга. Таким образом, этот долг будет касаться только Вас, и это новое затруднение, которое Вы на себя взяли. Затруднение в моих делах очень большое, я ничего не могу Вам обещать, в особенности, не могу разрешить делать долги в расчете на эти деньги. Единственно, что я могу Вам гарантировать, если дела мои улучшаться, это постараться прислать Вам поскорее что я смогу".

Ну вот, дорогой брат. Как мало у меня надежды на мать - она упрекает меня за одолженные 1000 рублей. Но чем же я должна была расплатиться за весь дом, воздухом не проживешь. Она больше, чем кто-либо знает, что значит содержать семью, сама не сводила концы с концами при 40 000 рублей, которые она получала от моего дедушки. Наконец я не прошу невозможного, я требую по справедливости того, что получаете все вы. Прощай, дорогой Дмитрий, у меня нет сил писать о чем-нибудь другом..."

Сохранилось несколько писем Натальи Николаевны к Фризенгофам за границу за период с 17 ноября по 16 декабря 1841 года. Таких писем, несомненно, было много, но пока они, к сожалению, не обнаружены. С Натальей Ивановной Фризенгоф Наталью Николаевну связывала теплая дружба, которою она дорожила. По этим письмам можно до некоторой степени судить о жизни сестер. Дни текли, похожие один на другой. Много времени приходилось уделять родственникам: обе тетушки требовали, чтобы племянницы их часто посещали, а если им случалось заболеть, то вообще каждый день. Характеры у теток были тяжелые, в особенности у Екатерины Ивановны, и Наталья Николаевна много терпела от их капризов. Описывая одну из сцен ссоры Софьи Ивановны и Екатерины Ивановны, Наталья Николаевна говорит, что с теткой Катериной "и ангел потерял бы терпение". Но милая, добрая Наталья Николаевна, зная, как любит тетушка ее и детей, и будучи в какой-то степени от нее зависима, терпела все...

Екатерина Ивановна жила недалеко, во фрейлинском флигеле дворца, и каждый день в 7 часов вечера приезжала к Наталье Николаевне, вернее - к детям. Она была очень привязана к маленьким Пушкиным, и, видимо, у нее была потребность ежедневного общения с ними. Если сестры уезжали куда-нибудь в гости или театр, тетушка все равно неизменно являлась в положенное время и проводила вечер с детьми.

На такое дорогое удовольствие, как театр, денег не было. Но их иногда приглашали Строгановы, у которых была своя ложа. Сестер довольно часто навещали Александр Карамзин, Андрей Муравьев. Изредко бывала Наталья Николаевна у Вяземских и Карамзиных. Более близкие отношения с ними поддерживала Александра Николаевна. Пока была жива тетушка Екатерина Ивановна, она всячески препятствовала общению сестер с этими семьями. Так, в письме к Фризенгофам от 24 ноября 1841 года Наталья Николаевна описывает небольшую сцену, очень характерную в этом отношении. В этот день праздновались именины Екатерин. Утром Наталья Николаевна отправилась к тетушке Загряжской "всей семьей", как она говорит. Интересно отметить, что там был и Сергей Львович Пушкин, также пришедший поздравить именинницу. Днем был семейный обед у Строгановых, а вечером сестры собирались к Екатерине Андреевне Карамзиной. Но в 9 часов явилась тетушка Загряжская и упорно сидела, не желая уезжать, чтобы помешать сестрам ехать к Карамзиным. Наталья Николаевна поняла это и в 11 часов вынуждена была встать и тем дать понять Екатерине Ивановне, что больше они ждать не могут. Поневоле тетушке пришлось уехать...

Салоны Карамзиных, графа Строганова и Местров, где бывала Наталья Николаевна, посещали и ее поклонники. Как свидетельствует А. П. Арапова, за годы вдовства у Натальи Николаевны было несколько претендентов на ее руку. Она называет Н. А. Столыпина, блестящего дипломата, который, приехав в отпуск в Россию, был поражен красотою Пушкиной, без памяти влюбился, но, как говорит Арапова, "грозный призрак четырех детей", которые были бы, по его мнению, помехою в его дипломатической карьере, заставил его отказаться от "безрассудного брака". Та же причина послужила препятствием и для второго претендента, которого Арапова зашифровывает буквой Г. - князь Г. Это, очевидно, князь Александр Сергеевич Голицын, штабс-капитан лейб-гвардии конной артиллерии, сослуживец братьев Карамзиных. Он часто упоминается в письмах Натальи Николаевны к Фризенгофам как постоянный посетитель салона Карамзиных. По-видимому, Голицын ухаживал за Пушкиной довольно настойчиво. Арапова пишет, что якобы через какое-то третье лицо Голицын пытался выяснить, как отнеслась бы Наталья Николаевна к тому, чтобы в случае брака с ним всех четверых детей отдать на воспитание в казенные учебные заведения. На что Наталья Николаевна сказала: "Кому мои дети в тягость, тот мне не муж!"

Из письма Вяземского 1842 года мы узнаем, что у Натальи Николаевны был еще один поклонник - иностранец. Вяземский не называет его, но нет сомнения, что он имеет в виду дипломата графа Гриффео, секретаря неаполитанского посольства. В одном из писем Наталья Николаевна упоминает о Гриффео: он был на вечере у Карамзиных. По поводу этого поклонника Вяземский разразился длиннейшим письмом Наталье Николаевне, на первом листке которого вверху ее рукой сделана полустершаяся теперь надпись: "Aff Grif"*. Конца имени нет, но, полагаем, и этих четырех букв достаточно. Приведем выдержки из этого письма, обнаруженного нами в архиве Араповой**.

* (Aff (aire) Grif (feo) - история с Гриффео (фр.).)

** (Архив Араповой, 25559, CL, XXXIV6, лл. 59, 60, 61.)

"...Ваше положение печально и трудно, - пишет Вяземский. - Вы еще в таком возрасте, когда сердце нуждается в привязанности, в волнении, в будущем. Только одного прошлого ему недостаточно. Возраст ваших детей таков, что не нарушая своего долга в отношении их, вы можете вступить в новый союз. Более того, подходящий разумный союз может быть даже в их интересах. Следовательно, вы совершенно свободны располагать вашим сердцем и его склонностью. Но при условии, что чувство, которому вы отдадитесь, что выбор, который вы сделаете, будет правильным и возможным. Всякое другое движение вашего сердца, всякое другое увлечение может привести только к прискорбным последствиям, для вас более прискорбным, чем для кого-либо другого.

Вы слишком чистосердечны, слишком естественны, слишком мало рассудительны, мало предусмотрительны и расчетливы, чтобы вести такую опасную игру... То трудное положение, в котором вы находитесь, отчасти, проистекает из-за вашей красоты. Это - дар, но стоит он довольно дорого. Вы - власть, сила в обществе, а вы знаете, что все стремятся нападать на всякую власть, как только она дает к тому хоть малейший повод. Я всегда вам говорил, что вы должны остерегаться иностранцев... Даже при наличии независимого состояния подобный союз всегда будет иметь серьезные затруднения. Рано или поздно вы будете вынуждены покинуть родину, отказаться от своих детей, которые должны оставаться в России... А без независимого состояния затруднения были бы еще более серьезными. Выйдя за иностранца, вы возможно лишитесь пенсии, которую получаете, и ваше будущее подверглось бы еще более опасным случайностям.

Все эти неблагоприятные обстоятельства проистекают из вашего особого положения, из вашего образа жизни. Вы ни принадлежите к светскому обществу, ни удалились от него. Эта полумера, полуположение имеет большой недостаток и таит в себе большую опасность. Во-первых, свет, не имея вас постоянно перед глазами и под своим контролем, видя вас очень редко, судит о вас по некоторым признакам и выносит свой приговор по малейшим намекам, которые дают ему возможность думать, что то, что он не видит, куда более серьезно, чем то, что он видит. Эти приметы, которые может быть прошли бы незамеченными, если бы вы были постоянно на глазах у ваших судей, носят оттенок тайны и умолчания вполне естественного, а вы знаете, что мнение большого света видит зло всюду, где оно видит что-либо скрытое. Но самая большая опасность - в вас самой. Вы не должны ей подвергаться, борьба слишком сильна. В этом ложном положении вы слишком подвержены первой же атаке. Рассеяние большого света, его соблазны и притягательность, как бы они не были опасны, они гораздо менее опасны, чем это влияние, глухое и тайное, которое должно неизбежно вызвать в сердце женщины стремление к душевному волнению, и появление первого встречного может его разбудить. А это значило бы сдаться врагу вслепую и безоружной. Рассеяние большого света лучше, чем развлечение, которое начинается с того, что незаметно касается сердца, а кончается тем, что разрывает его. В большом свете лекарство рядом с болезнью: одно увлечение сменяет другое. А здесь болезнь предоставлена самой себе и с каждым днем распространяется все больше и больше. Мое мнение - вы должны вырваться из этого испытания и если уединение и сердечное спокойствие вам тяжелы, что вполне естественно, вернитесь смело в свет... Вы мне скажете, быть может, что я ищу там, где ничего нет, что у страха глаза велики, вы можете делать всякие предположения и дать моему поступку любое насмешливое толкование, пусть так! Но если мои слова правдивы, а они таковыми являются, если мой тревожный крик может вас предупредить об опасности, как бы далека она ни была, и заставить вас посмотреть на ваше положение серьезно и спокойно, я с удовольствием принимаю всю странность моего положения..."

Письмо это не имеет даты, но судя по тому, что в конце его Вяземский уговаривает ее во что бы то ни стало уехать на лето в Михайловское, чтобы "вырваться из-под рокового влияния", "избегнуть опасности", - это письмо относится к 1842 году. Да это вытекает и из последующего.

Опасения Вяземского в отношении Гриффео, мы полагаем, не имели основания. В одном из писем к Н. И. Фризенгоф от конца 1841 года Наталья Николаевна пишет, что никем из своих поклонников не увлечена (мы приводим это письмо ниже). Но Вяземский ревнует и, опасаясь, как бы ухаживание Гриффео не кончилось браком, бросает такой весомый для Натальи Николаевны козырь, как дети. Однако и Гриффео, видимо, оказывал внимание этой красивой женщине без серьезных намерений. Во всяком случае, вероятно, увидев, что здесь нельзя ожидать легкого романа, он вскоре увлекся другой женщиной. 12 августа 1842 года* в самых язвительных выражениях Вяземский сообщает Наталье Николаевне в Михайловское об отъезде Гриффео: "Гриффео уезжает из Петербурга на днях; его министр уже прибыл, но я его еще не встречал. Чтобы немного угодить вашему пристрастию к скандалам, скажу, что сегодня газеты возвещают в числе отправляющихся за границу: Надежда Николаевна Ланская. Так ли это или только странное совпадение имен?"

* (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, л. 32.)

Но это не было совпадением имен, и Вяземский прекрасно знал и, надо думать, нарочно, желая уколоть Наталью Николаевну, приписывает ей "пристрастие к скандалам". Надежда Николаевна Ланская (жена Павла Петровича Ланского, брата будущего мужа Натальи Николаевны) действительно оставила мужа и уехала с Гриффео за границу. Возник бракоразводный процесс, длившийся более 20 лет. Но чего только не бывает в жизни! Сын Надежды Николаевны, брошенный матерью, впоследствии нашел приют у Натальи Николаевны - в письмах 1849 года мы не раз встретимся с Пашей Ланским...

Да, положение Натальи Николаевны было действительно трудным. "Вы не принадлежите к светскому обществу", - говорит Вяземский, и он был прав - к обществу светской аристократии она, по существу, не принадлежала. Ее доверчивость, искренность, естественность были разительным контрастом с окружавшим ее обществом - бездушным, лживым, лицемерным, выносившим жестокий приговор всему, что было на него не похоже, ему не подчинялось. Вяземский уговаривает ее вернуться в свет, чтобы не давать повода к злословию. Он хочет во что бы то ни стало вырвать ее из тесного круга карамзинской гостиной, где в каждом ее поклоннике, вероятно, видит претендента на ее руку.

При жизни Пушкина, любившего посещать Карамзиных, где он находил приятное ему общество друзей-литераторов, для которых сам, конечно, был главной притягательной силой, салон этот был центром передовой петербургской интеллигенции. И Наталья Николаевна, и Гончаровы, помимо самого поэта, очевидно, вносили живую струю всюду, где бы они не появлялись. С. Н. Карамзина так писала брату после смерти Пушкина 10 февраля 1837 года: "Не могу тебе описать впечатление, какое произвела на меня гостиная Катрин* в первое воскресенье, когда я вновь ее посетила - опустевшую без этой семьи, всегда ее оживлявшей: мне казалось, что я вижу их и слышу громкий, серебристый смех Пушкина"**.

* (Катрин - Е. Н. Мещерская, сводная сестра Карамзиной.)

** (Там же, с. 174.)

Но уже в 40-е годы характер этого литературного салона изменился. Умер Пушкин, женился и уехал за границу Жуковский. Неохотно, очевидно, стал бывать там и Плетнев. Судя по нижеприводимому письму Вяземского, надо полагать, что светские друзья и знакомые Софьи Николаевны, товарищи по полку братьев Карамзиных - вот кто главным образом наполнял теперь гостиную, где первую скрипку играла Софья Николаевна. В это время ей было уже сорок лет. Но она так и не вышла замуж, и это, несомненно, отложило отпечаток на ее характер. Известный пушкинист-исследователь Н. В. Измайлов так пишет о ней: "...едва ли не главным интересом С. Н. Карамзиной была светская жизнь с ее развлечениями и интригами, сложной сетью отношений, сплетнями и пересудами. Судить о других - вернее, осуждать их зло и насмешливо - Софья Николаевна была большая мастерица, и об этом знали и говорили в "свете", считая ее злоязычной и любопытной..."*

* (Карамзины, с. 28.)

В 1840 году Плетнев писал Гроту: "В воскресенье (20 октября) я пошел на вечер к Карамзиным. Признаюсь, одна любознательность и действительная польза от наблюдений в таких обществах еще удерживает меня глядеть на пустошь и слушать пустошь большесветия"*. И в более поздние годы в письмах к Жуковскому Плетнев так же отзывается о салоне Карамзиных. "...И у Карамзиных я почти не бываю. Новость этого развлечения прошла. Обороту в их обществе и жизни нет никакого" (2 марта 1845 года). "...В зиму у Карамзиных был только два раза... Всех нас связывала и животворила чистая, светлая литература. Теперь этого нет. Все интересы обращены на мастерство богатеть и мотать. Видно, старое доброе время никогда к нам не воротится. Вот если бы еще поселились вы между нами тогда, быть может, совершился бы переворот в отношениях и интересах. А то как соединиться, когда нет центра" (4 (16) марта 1850 года)**.

* (Плетнев, т. I, с. 108.)

** (Сочинения и переписка В. А. Плетнева, т. III. Спб., 1855, с. 544, 640.)

Пустошь большесветия... Как это верно! И мы находим тому подтверждение не только со стороны Плетнева, но и со стороны князя Петра Андреевича Вяземского?

В письмах Вяземского к Наталье Николаевне обращает на себя внимание его отношение к дому Карамзиных и характеристика, которую он дает посещавшему этот салон светскому обществу.

Вот что пишет Вяземский.

"12 августа 1842 г.*

* (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, л. 33.)

...Мы предполагаем на будущей неделе поехать в Ревель* дней на десять. Моя тайная и великая цель в этой поездке - постараться уговорить мадам Карамзину провести там зиму. Вы догадываетесь, с какой целью я это делаю. Это дом, который в конце концов принесет вам несчастье, и я предпочитаю, чтобы вы лучше посещали казармы. Шутки в сторону, меня это серьезно тревожит".

* (Ревель - теперь Таллин, Эстонская ССР.)

"13 декабря (1842)*

* (Архив Араповой, лл. 63 об., 64.)

...Вы знаете, что в этом доме спешат разгласить на всех перекрестках не только то, что происходит в гостиной, но еще и то, что происходит и не происходит в самых сокровенных тайниках души и сердца. Семейные шутки предаются нескромной гласности, а следовательно, пересуживаются сплетницами и недоброжелателями. Я не понимаю, почему вы позволяете в вашем трудном положении, которому вы сумели придать достоинство и характер святости своим поведением, спокойным и осторожным, в полном соответствии с вашим положением,- почему вы позволяете без всякой надобности примешивать ваше имя к пересудам, которые, несмотря на всю их незначимость, всегда более или менее компрометирующи... Все ваши так называемые друзья, с их советами, проектами и шутками - ваши самые жестокие и самые ярые враги. Я мог бы многое сказать вам по этому поводу, привести вам много доказательств и фактов, назвать многих лиц, чтобы убедить вас, что я не фантазер, и не помеха веселью, или просто сказать собака, которая перед сеном лежит, сама не ест и другим не дает. Но признаюсь вам, что любовь, которую я к вам питаю, сурова, подозрительна, деспотична даже, по крайней мере пытается быть такой".

Поразительные высказывания! Так характеризовать дом Карамзиной, своей сестры! Поразительные еще и потому, что и Екатерина Дантес обвиняла Карамзиных в происшедших в семье Пушкина несчастьях и предостерегала Наталью Николаевну от посещения этого салона. Точно в тех же выражениях - несчастье - говорит о нем и Вяземский. Он пишет, что Наталья Николаевна ведет себя в высшей степени достойно, но позволяет примешивать свое имя к пересудам. Но как она могла "позволять" или "не позволять"? Ведь не в ее же присутствии все это говорилось, а то, что делалось за ее спиной,- как этому помешать? Вяземский может назвать многих лиц, распространяющих сплетни о Пушкиной, но ведь все это исходило из салона Карамзиных, и в первую очередь, надо полагать, от Софьи Карамзиной. Разве не мог он пресечь хотя бы этот источник? И почему Вяземский полагает, что его визиты к Пушкиной в обеденное время не дают повода к сплетням? Почему ему стыдно появляться перед детьми Натальи Николаевны и ее прислугой, как мы увидим далее?

И на этом письме Вяземского есть пометка рукою Натальи Николаевны: Aff. Alex.* Кто такой Алекс? Александр Голицын? Сделаем еще одно предположение: не Александр Карамзин ли это?.. Мы знаем, что он увлекался Натальей Николаевной еще при жизни Пушкина, каждую субботу у нее завтракал. Наталья Николаевна упоминает о его визитах и в письмах к Фризенгофам 1841 года. Ревность Вяземского к "Алексу" не вызывает сомнения. А Карамзины? Они, конечно, были бы против этого брака. Но это только наше предположение, не подтвержденное документально, так что будем пока считать, что "Алекс" - это Голицын.

* (Aff (aire) Alex (andre) - история с Александром (фр.).)

И все-таки длительнее, настойчивее всех, до самого второго ее замужества, навязчиво ухаживал за вдовою поэта именно Петр Андреевич Вяземский. (Еще П. В. Нащокин говорил, что Вяземский "волочился" за Н. Н. Пушкиной. М. А. Цявловский пишет, что это сообщение Нащокина подтверждается письмами Вяземского к вдове поэта, как ему передавал это еще в 1924 году Б. Л. Модзалевский, говоря о "сильном увлечении князя Вяземского Н. Н. Пушкиной".)* Почти ежедневно являясь к обеду семейства Пушкиных, он не принимал в нем участия и сидел часа полтора. Часто бывал также по вечерам. И засыпал Наталью Николаевну письмами. Вряд ли Вяземскому можно приписать возвышенное и чисто платоническое поклонение этой необыкновенно красивой, обаятельной женщине. Цели его, мы полагаем, были совсем иные. В одном из писем** Вяземский приводит стихотворение поэта Нелединского, вкладывая в его уста свои чувства к Наталье Николаевне:

* (Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851-1860 гг., вып. IV. Л., 1925, с. 78.)

** (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, л. 30 об.)

 О! Если бы мог смертный льститься
 Особый дар с небес иметь:
 Хотел бы в мысль твою вселиться,
 Твои желанья все узреть;
 Для них пожертвовать собою,
 И тайну ту хранить в себе - 
 Чтоб счастлива была ты мною,
 А благодарна лишь судьбе.

Письма Вяземского полны изъяснений в любви. "Прошу верить тому, чему вы не верите, то есть тому, что я вам душевно предан" (1840)*. "Целую след ножки вашей на шелковой мураве, когда вы идете считать гусей своих" (1841)**. "Вы мое солнце, мой воздух, моя музыка, моя поэзия"***. "Спешу, нет времени, а потому могу сказать только два слова, нет три: я вас обожаю! нет четыре: я вас обожаю по-прежнему!" (1842)****. "Любовь и преданность мои к вам неизменны и никогда во мне не угаснут, потому что они не зависят ни от обстоятельств, ни от вас" (1841)*****.

* (Архив Араповой, 17 об.)

** (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, л. 2 об.)

*** (Архив Араповой, л. 24.)

**** (Там же, л. 21.)

***** (Там же, л. 67 об.)

Говоря Наталье Николаевне о том, что "одного прошлого ей недостаточно", он, вероятно, хотел заменить его настоящим в лице князя Вяземского... Но любовь эта, которая, по его утверждению, "никогда не угаснет", исчезла как дым, когда Наталья Николаевна вышла второй раз замуж.

А как относилась сама Наталья Николаевна к Вяземскому, его "чувствам", его нравоучениям? Вот отрывок из ее небольшого, недатированного письма, написанного по-русски: "...Не понимаю чем заслужила такого о себе дурного мнения, я во всем, всегда, и на все хитрыя* вопросы с вами была откровенна и не моя вина, есть ли в голову вашу часто влезают неправдоподобные мысли, рожденные романтическим вашим воображением, но не имеющие никакой сущности. У страха глаза велики"**.

* (Слова, выделенные курсивом, подчеркнуты в подлиннике.)

** (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 2159, л. 8.)

Как мы видим, Наталья Николаевна прекрасно понимала притязания Вяземского, его "хитрые" вопросы и "неправдоподобные мысли", рожденные, как она говорит, со свойственной ей деликатностью, его "романтическим воображением".

Видимо, не всегда хватало у нее терпения выносить настойчивые ухаживания Вяземского. Сохранилось следующее его коротенькое письмо, которое, хотя и не имеет даты, может быть отнесено к 1842 году*: "Вы так плохо обходились со мною на последнем вечере вашей тетушки, что я с тех пор не осмеливаюсь появляться у вас и еду спрятать свои стыд и боль в уединении Царского Села. Но так как, однако, я люблю платить добром за зло, и так как к тому же я обожаю ручку, которая меня карает, предупреждаю вас, что княгиня Владимир Пушкина** приехала. Если я вам нужен для ваших протеже, дайте мне знать запиской. Возможно, я приеду в город в понедельник на несколько часов и, если у меня будет время, а в особенности, если у меня достанет смелости, я зайду к вам вечером.

* (Архив Араповой, 2, л. 116.)

** (Жена В. А. Мусина-Пушкина.)

7-го числа этого месяца - день рождения Мари*. Не придете ли вы провести этот день с нею?

* (Мари - дочь Вяземского.)

Ваша покорнейшая и преданная жертва Вяз. Суббота".

Можно предположить, что ухаживание Вяземского на этом вечере было особенно настойчивым, что не понравилось Наталье Николаевне, и она дала ему это понять. Приезд княгини Пушкиной - предлог для примирения.

Но еще более интересно письмо П. А. Вяземского от 26 июня 1843 года (год в письме не проставлен, но нет никакого сомнения, что оно может относиться только к 1843 году, так как именно тогда Наталья Николаевна была в Ревеле; подробнее об этой поездке мы скажем далее): "Чтобы не иметь более безрассудного вида, чем на самом деле, прошу вашего разрешения объяснить, почему я не пришел к вам перед отъездом. Много раз я готов был сделать это, но всегда мне не хватало смелости. А знаете ли - какой смелости? - Боязнь показаться смешным перед вашими детьми и прислугой. Ваша сестра меня нисколько не смущает. Она разумна и добра, а следовательно, беспристрастна. Она должна понимать каждого, и если она меня осуждает в некоторых случаях, в других, я уверен, она отдает мне должное и понимает меня. А вы, вы меня смущаете еще меньше, потому что чтобы вы ни говорили или ни делали, но в глубине вашего сердца, если оно у вас есть, в глубине вашей совести, если она у вас есть,- вы должны признать, что вы виноваты передо мною. Поймем друг друга: вы виноваты в эгоизме, доходящем до безразличия и до жестокости. Разрешите вас спросить: пожертвовали ли вы хоть когда-нибудь для меня малейшей своей прихотью, малейшим каким-нибудь желанием? Поколебались ли вы когда-нибудь хоть на один момент сделать то, что, вы знали, мне будет неприятно или огорчительно? Отвечаю за вас: никогда! тысячу раз никогда! Не будем говорить о том, что моя взыскательность всегда имела в виду ваши интересы, а не личный каприз с моей стороны, выгодный только для меня, но поймите, что не может быть никакой дружбы, искренней дружбы и привязанности, без взаимности, без взаимных уступок, а вы, вы никогда не хотели мне сделать никакой уступки, следственно, я был подле вас дураком, мебелью, я был для вас просто безразличной привычкой, и я хорошо сделал, что уехал. В один прекрасный день я пробудился, не знаю толком, как и почему, так как в вашем поведении ничто не изменилось, ни в том, что я переносил в течение долгого времени с таким ослеплением и примерным самоотвержением,- но в конце концов час пробил, это была капля, переполнившая чашу. Конечно, я мог и должен был бы действовать иначе. Я мог бы отдалиться от вас духовно и, не делая шума, продолжать у вас бывать. Я должен был бы так поступить и ради вас, и ради себя, и ради других. Это правда. Я был неправ и никто от этого не страдает больше, чем я. Я даже могу сказать, что страдаю один. Потому что, если бы у меня были хоть какие-нибудь сомнения в характере ваших ко мне чувств, или вернее в отсутствии всяких чувств, вашего поведения после нашей ссоры было бы достаточно, чтобы их полностью рассеять. Если мое предположение ехать в Ревель после возвращения от Мещерских мешает вашему намерению, скажите мне, пожалуйста, потому что я охотно от него откажусь и предоставлю вам возможность ехать одной.

Во всяком случае, вернувшись в Петербург, я воспользуюсь предлогом моего отсутствия, чтобы появиться перед вашими детьми в качестве Петра Бутофорича, как и прежде.

26 июня (1843) В."*

* (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, лл. 42-44.)

Письмо это, видимо, отражает истинное отношение Натальи Николаевны к Вяземскому. В конце концов ей надоели и его "романтические чувства" и приписывание ей несуществующих увлечений, надоело постоянное ревнивое вмешательство в ее жизнь, чтение нотаций, и она ему это высказала...

Ухаживание Вяземского, женатого человека, за вдовой поэта говорит нам по меньшей мере о его неуважении к памяти Пушкина. Он убеждает Наталью Николаевну, что ее сердцу только одного прошлого недостаточно, что ему нужно и будущее. Графиня Фикельмон говорила, что Вяземский считал себя неотразимым и воображал, что все красивые женщины должны в него влюбляться. Можно понять его увлечение необыкновенной красотой Натальи Николаевны, но нельзя простить его навязчивости, хотя и прикрываемой словом "дружба". Любопытно, что Вяземский называет себя "Бутофоричем". Что он хотел этим сказать? Значит ли это, что и впредь, как и раньше, он будет появляться в гостиной Натальи Николаевны только в качестве мебели, "бутафории", "отдалившись от нее духовно"?

Видимо, так.

Но чем объяснить, что Наталья Николаевна терпела столько лет излияния Вяземского, его назойливые посещения, почему поддерживала она (хотя бы внешне) дружеские отношения с семьями Карамзиных и Вяземских, которых должна была бы, по словам Екатерины Дантес, "упрекать во многих несчастьях"? Мы не знаем, в чем обвиняет Екатерина Николаевна этих людей, но Наталья Николаевна, вероятно, об этом знала, и именно в этом, мы полагаем, лежит объяснение ее поведения: она их боялась. Наталья Николаевна пишет, что женщина должна бояться общественного мнения: "законы света были созданы против нее, и преимущество мужчины в том, что он может не бояться". Но, хотя у нее и произошло что-то вроде ссоры с Вяземским, ей пришлось "примириться" с ним и поддерживать внешне дружеские отношения. Пушкин пал жертвою клеветы и ненависти великосветского общества, и это было слишком хорошо известно его жене. Однако не ей было бороться с ним. Арапова пишет: "Она не принадлежала к энергичным, самостоятельным натурам, способным себя отстоять". Ради детей, которым предстояло жить в этом обществе, ради их будущего поддерживала она, как мы увидим далее, светские знакомства; не могла она порвать и с Карамзиными и Вяземскими, тесно связанными с этими кругами. Положение в корне изменилось, когда Наталья Николаевна вышла замуж: она перестала бывать у Карамзиных. В последующие годы, видимо, изредко встречалась с Вяземским, иногда они обменивались письмами. "Карамзиных я очень редко вижу,- пишет Наталья Николаевна Вяземскому в 1853 году.- Самой некогда заезжать, княгиня* всегда больна... Софи все бегает, но к нам никогда не попадает. Вечера их, говорят, многочисленны, но я на них ни разу не была"**. Вряд ли Наталье Николаевне было "некогда" заехать к Карамзиным, просто она не хотела больше посещать этот дом, и Софья Николаевна, как мы видим, тоже не бывала у нее. "Дружба" кончилась...

* (Е. Н. Мещерская, дочь Карамзиных.)

** (Там же, № 2159, л. 60 об.)

В письмах-дневниках 1841 года к Фризенгофам за границу есть письмо, которое рисует нам и чувства Натальи Николаевны, и ее отношение к так называемым друзьям.

"16 декабря (1841 г.)*

* (Архив Араповой, 25719, CL, XXXIVб, 27, л. 9 об.)

...Я получила ваши хорошие письма, мои добрые, дорогие друзья. Спасибо, Ната, что ты потрудилась написать разборчиво, и пора было это сделать, мы уже начали подозревать вас в обмане.

Фризенгоф, я очень опасаюсь, как бы удовольствие, которое вы предвкушаете получить от чтения моего дневника, не было обмануто, он совершенно не интересен: я ограничиваюсь только изложением фактов, а что касается чувств, которые мы можем еще испытывать, принимая во внимание наш возраст, то я вам о них не говорю. Могу сказать вам откровенно, заглянув в самые сокровенные уголки моего сердца, что у меня их нет. Саша, которую я на днях об этом спросила, может вам сказать то же самое. Я также ничего не скажу о тех, кто может за мной ухаживать. Часто люди становятся смешными, говоря об этом, и вы могли бы меня упрекнуть в самомнении, упрек, который вы мне часто делали, хотя я всегда хранила в отношении вас самое глубокое молчание о моих победах. Что касается Саши, то она сама может рассказать о своих. Она говорит, что их очень мало, а я ей приписываю больше.

Я очень вас жалею, милая Ната, что вы живете в чужой стране, без друзей. Хотя настоящие друзья* встречаются редко, и всегда чувствуешь себя признательной тем, кто берет на себя труд ими казаться, Вы, по крайней мере, можете сказать, что оставили истинных друзей здесь, они вам искренне сочувствуют".

* (Слова, выделенные курсивом, подчеркнуты в подлиннике.)

К глубокому сожалению, в архиве Араповой сохранилось всего 9 листов этих писем-дневников, очевидно, вернувшихся к Наталье Николаевне после смерти Натальи Ивановны. Фризенгофы пробыли много лет за границей, и если бы удалось обнаружить остальные письма, это было бы значительным вкладом в биографию Пушкиной. Но и эти немногие страницы дают нам представление о жизни сестер в начале 40-х годов, а также дополнительные штрихи к облику Натальи Николаевны. Мы видим, что беспокойство Вяземского в отношении ее поклонников в действительности не имело основания: сердце ее свободно. Но особенно интересны здесь ее мысли о друзьях: настоящие встречаются редко, будем же благодарны и тем, кто хочет ими казаться!

Лето 1842 года Наталья Николаевна с семьей снова провела в Михайловском. За этот период обнаружено всего три ее письма. Из писем Вяземского и Загряжской мы узнаем, что там опять жил Сергей Львович, но только с июля, а также, по-видимому, и Лев Сергеевич, упоминание о котором встречаем в одном из писем Загряжской. В архиве Араповой сохранилось 10 писем Екатерины Ивановны к Наталье Николаевне в Михайловское за 1842 год. Письма эти дышат заботой и любовью к милой Душке, как она ее называла, и ее детям. Тетушка посылает им три иллюстрированных тома истории и томик мифологии, детский журнал, а Наталье Николаевне - "Мертвые души", упоминая при этом, что сюжет был дан Гоголю ее покойным мужем. Но писались эти письма уже тогда, когда Екатерина Ивановна была серьезно больна, она сама говорит, что больше не может передвигаться без посторонней помощи, ее возят в кресле. Последнее письмо ее датировано концом июля, а 18 августа она скончалась. Это была большая потеря для Натальи Николаевны. Не только моральная, но и материальная. Приехать к похоронам Наталья Николаевна не успела бы, и она послала Г. А. Строганову очень теплое письмо. "...Тетушка соединяла с любовью ко мне и хлопоты по моим делам, когда возникало какое-нибудь затруднение,- пишет она 25 августа 1842 года.- Не буду распространяться о том, какое горе для меня кончина моей бедной Тетушки, вы легко поймете мою скорбь. Мои отношения с ней вам хорошо известны. В ней я теряю одну из самых твердых моих опор. Ее бдительная дружба постоянно следила за благосостоянием моей семьи, поэтому время, которое обычно смягчает всякое горе, меня может только заставить с каждым днем все сильнее чувствовать потерю ее великодушной поддержки"*. На Александро-Невском кладбище в Ленинграде сохранилось надгробие, на котором мы прочитали следующую надпись: "Здесь покоится тело Двора ея императорского величества фрейлины девицы Екатерины Ивановны Загрязской. Родившейся 14 марта 1779 года и скончавшейся 18 августа 1842 года"**.

* (ИРЛИ, ф. 244, оп. 20, № 60, лл. 1-2.)

** (Правильность надписи на надгробии Е. И. Загряжской подтверждена письмом Главного управления культуры Ленгорсовета от 2 марта 1978 года.)

Летом 1842 года много неприятных переживаний доставили Наталье Николаевне и власти Опочецкого уезда, пытавшиеся возбудить процесс против наследников Пушкина и оттягать 60 десятин из Михайловских земель, якобы подлежавших возврату.

Наталья Николаевна собиралась пробыть в деревне экономии ради до середины октября, но смерть Екатерины Ивановны ускорила ее отъезд.

"Ты, может быть, будешь удивлен дорогой, добрейший Дмитрий,- читаем мы в письме от 17 сентября,- увидев петербургский штемпель на моем письме. Столько разных неприятных обстоятельств, и самых тяжелых, произошли одни за другими этим летом, что я вынуждена была ускорить на два месяца мое возвращение. Это решение было принято после письма графа Строганова, который выслал мне 500 рублей на дорогу (зная, что у меня ни копейки), настоятельно рекомендуя мне вернуться незамедлительно"*.

* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 1, № 3615, л. 43.)

Из письма Екатерины Дантес мы узнаем, что тетушка Местр, очевидно, выполняя волю покойной сестры, отдала Наталье Николаевне "все вещи, а также мебель и серебро". Как мы уже говорили, недвижимое имущество между сестрами поделено не было, и Екатерина Ивановна просила Софью Ивановну после ее смерти передать любимой племяннице поместье в 500 душ. Однако при жизни графиня Местр этого не сделала. Умерла она в 1851 году и, по завещанию, все свое состояние оставила племяннику Сергею Григорьевичу Строганову, обязав его исполнить волю Екатерины Ивановны в отношении Натальи Николаевны. Впоследствии это завещание также причинило ей много волнений и неприятностей, так как Строганов потребовал от Натальи Николаевны уплаты половины долгов, лежащих на имениях, хотя львиную долю наследства получал он.

В 1843 году Наталья Николаевна впервые после смерти мужа появилась в великосветском обществе и стала бывать при дворе. Очевидно, она где-то встретила императора или императрицу, и те решили украсить придворные балы присутствием знаменитой красавицы. Отказаться от "всемилостивейших" приглашений было, конечно, невозможно.

"Этой зимой,- пишет Наталья Николаевна брату 18 марта 1843 года,- императорская фамилия оказала мне честь и часто вспоминала обо мне, поэтому я стала больше выезжать. Внимание, которое они соблаговолили проявить ко мне, вызвало у меня чувство живой благодарности. Императрица даже оказала мне честь и попросила у меня портрет для своего альбома. Сейчас художник Гау, присланный для этой цели ее величеством, пишет мой портрет"*.

* (Там же, оп. 4, № 29, л. 26.)

Это, очевидно, тот самый портрет, о котором упоминает в своих воспоминаниях Арапова. На одном из придворных костюмированных балов Наталья Николаевна появилась в костюме в древнееврейском стиле и была изумительно хороша в нем. В этом костюме и пожелала императрица иметь ее портрет в своем альбоме. По словам Натальи Николаевны, это был самый удачный из всех ее портретов. К сожалению, он до нас не дошел.

Наталья Николаевне было тогда 30 лет, и красота ее была в самом расцвете. Она была, по выражению Вяземского, "удивительно, разрушительно, опустошительно хороша"*. Денег на туалеты у Натальи Николаевны, конечно, не было, но тетушка Загряжская оставила ей в наследство свой гардероб, драгоценности, меха, кружева. И она, и Софья Ивановна, мы узнаем о том из писем, часто дарили обеим племянницам отрезы на платья. Внучка Натальи Николаевны Е. Н. Бибикова** в своих воспоминаниях пишет, как еще при жизни Пушкина обновлялись ее туалеты: "Наталья Николаевна тратила очень мало на свои туалеты, ее снабжала тетка Загряжская, а домашняя портниха их перешивала. Лиф был обыкновенно хорошо сшитый, на костях, атласный, и чехол из канауса, а сверху нашивались воланы из какого-то тарлатана, которые после каждого бала отрывались и выкидывались и нашивались новые"***. Как видим, упреки в огромных тратах на туалеты, которые якобы разоряли Пушкина, вряд ли справедливы.

* (Архив Араповой, 25559, CL, XXXIV6, 2, л. 195.)

** (Е. Н. Бибикова - дочь Елизаветы Петровны Ланской, по второму мужу Бибикова.)

*** (ЦГАЛИ, ф. 384. Воспоминания Е. Н. Бибиковой.)

Да и не туалеты, а образование и заботы о детях были на первом плане у Натальи Николаевны. И ей для этого не хватало денег. Приведем два ее письма по этому поводу к брату Дмитрию от марта и мая 1843 года.

"18 марта 1843 г. (Петербург)*

* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 4, № 29, лл, 25-26.)

...В этом году я буду вынуждена провести лето в городе, хотя и обещала Ване приехать на лето в Ильицыно. Приезд сюда графа Сергея Строганова полностью изменил мои намерения. Он был так добр принять участие в моих детях, и по его совету я решила отдать своих мальчиков экстернами в гимназию, то есть они будут жить дома и ходить туда только на занятия. Но Саша еще недостаточно подготовлен к поступлению в третий класс, а по словам многих первые классы не благоприятны для умственного развития, потому что учеников в них очень много, а следственно, и надзор не так хорош, и получается, что ученье идет очень медленно, и ребенок коснеет там годами и не переходит в следующий класс. Поэтому я хочу заставить Сашу много заниматься в течение года, что мне остается, потому что он будет поступать в августе будущего года. А теперь, по совету директора гимназии, куда я хочу его поместить, я беру ему учителей, которые подготовят его к сдаче экзамена. Это будет тяжелый год в отношении расходов, но в конце концов меня вознаградит убеждение, что это решение будет полезно моему ребенку. Прежде чем решиться на это, я воспользовалась представившимся мне случаем поговорить с самим его величеством, и он не осудил это мое намерение".

"19 мая 1843 года, Петербург*

* (Там же, оп. 1, № 3783, лл. 21-22.)

...Я не смогла ответить на твое письмо так быстро, как мне хотелось бы, по многим причинам, но главная - не было времени. Вскоре все уезжают из города и я, признаюсь тебе, в восторге от этого. Меньше обязательных выездов, а следственно, и меньше расходов. Местры будут жить в Царском Селе, Строгановы - на Островах. Друзья разъезжаются. А мы прочно обосновываемся здесь и никуда не двинемся. Дети продолжают усердно и регулярно заниматься.

Зная, что ты находишься в постоянных заботах, я понимаю, что надоедаю тебе с нашими делами, но если сейчас у тебя голова посвободнее, мой добрый брат, ради бога, подумай немножко о нас. Мне нет необходимости говорить тебе, что мы испытываем большой недостаток в деньгах, что, прислав нам обеим то, что нам полагается, ты чрезвычайно облегчишь наше положение, и мы считали бы это настоящим благодеянием. С тем, что нам причитается на 1-е июня, сумма достигает 3000 рублей, это такая большая сумма, что для нас она была бы помощью с неба. Прости, тысячу раз прости, любезный Дмитрий. Пока я могу обходиться без твоей помощи, я всегда молчу, но к несчастью, я сейчас нахожусь в таком положении, что совершенно теряю голову и обращаюсь к тебе, ты моя единственная надежда".

"...Право, прости дорогой, добрый брат, что я так надоедаю тебе,- пишет Наталья Николаевна 26 июня 1843 года,- самой смерть совестно, ей богу, но так иногда жутко приходится".

Еще в 1841 году Плетнев писал: "...Чай пил у Пушкиной (жены поэта). Она очень мило передала мне свои идеи насчет воспитания детей. Ей хочется даже мальчиков, до университета, не отдавать в казенные заведения. Но они записаны в пажи - и у нее мало денег для исполнения этого плана".

Сыновья Пушкина были записаны в пажи вскоре после смерти поэта по распоряжению императора, и именно этим объясняется, что Наталье Николаевне пришлось "посоветоваться" с Николаем I, так как она боялась вызвать его неудовольствие. Ей так хотелось иметь детей при себе, дома, следить за их успехами и здоровьем, видеть их каждый день!

Вопросу обучения детей Наталья Николаевна уделяла очень большое внимание. Она хотела дать сыновьям гуманитарное образование и с этой целью отдала старшего сына в гимназию. В журнале "Молодая гвардия"* была напечатана статья нашего известного поэта Н. К. Доризо "Жена поэта", где он впервые опубликовал письмо Натальи Николаевны, в котором очень ярко отражены ее взгляды на воспитание. Письмо адресовано директору 2-й Петербургской гимназии** Постельсу и датировано 1 ноября 1845 года. К этому времени Саше Пушкину исполнилось уже 12 лет, и он поступал, вероятно, в четвертый класс. Мальчик был очень хорошо подготовлен дома.

* (Доризо Н. Жена поэта.- Молодая гвардия, № 10, 1983.)

** (Здание сохранилось, ныне это школа № 232 по улице Плеханова.)

Публикацию письма Н. К. Доризо предваряет так:

"На одной из встреч с читателями в Ленинграде я читал стихи, посвященные Наталье Николаевне, и в ответ на них получил записку. В ней незнакомая мне женщина с любовью писала о Наталье Николаевне. При этом она сообщала о том, что в школе, где она училась, до сих пор из поколения в поколение передается нигде не публиковавшееся письмо Натальи Николаевны, адресованное директору гимназии. В нем она пишет о сыне Пушкина Александре, учившемся в этой гимназии с 1845 по 1848 гг. Мне удалось найти это письмо. В школе (бывшей гимназии) мне сказали, что это письмо многие десятилетия читается учителями, родителями как образец отношения матери к проблемам школьного воспитания".

Вот это письмо.

"Направляю Вам моего сына, которого поручаю Вашему строгому попечению, господин Постельс. Уступая Вам часть своих прав, я рассчитываю на Ваше внимание, так как надеюсь, что он всегда будет его достоин. Ваши советы, я надеюсь, укрепят его в тех принципах, которые я стремлюсь внушить ему с его юных лет; если, храни бог, он вызовет у Вас неудовольствие, прошу оказать любезность, предупредить меня об этом и он никогда не встретит во мне ни слабости матери, ни снисхождения, ибо моей обязанностей является помощь Вам в этом трудном деле, которое Вы так усердно и по совести выполняете. Мой сын передаст Вам пакет с вложением официального письма и медицинского свидетельства.

Метрическое свидетельство, как я уже имела удовольствие сказать Вам, находится в деле господина Пушкина - что же касается денег, то в ближайшую субботу Александр принесет 270 руб. Благоволите, господин Постельс, принять мои чувства признательности.

Наталья Ланская".

Почему же это чрезвычайно интересное письмо Натальи Николаевны до сих пор не было опубликовано? Полагаем, что в силу все того же отрицательного отношения к жене поэта, которое до введения в научный оборот найденных нами ее писем доминировало в нашем пушкиноведении. С юных лет всем нам в школе внушали (причем - бездоказательно), что жена поэта была виновата в его гибели, что он стрелялся из-за ревности и т. д. и т. п. Никогда не освещались и ее роль как матери, ее безграничная любовь к детям Пушкина и, наконец, ее взгляды на их воспитание, с чем мы встречаемся в данном письме. Она, конечно, была уверена в своем сыне и знала, что он никогда не переступит границ недозволенного, но ее такт и удивительная деликатность в этом вопросе вызывают восхищение.

Александр Пушкин проучился в гимназии три года, а потом поступил в Пажеский корпус. Забегая вперед, скажем, что, видимо, это было сделано под влиянием П. П. Ланского, который обещал Наталье Николаевне позаботиться о карьере сына, что и исполнил: по окончании корпуса Александр служил в лейб-гвардии полку, которым командовал Ланской.

Учился в гимназии и второй сын Пушкина, Григорий, но недолго, и в 1849 году он также поступил в Пажеский корпус. В письмах Натальи Николаевны к брату мы встретимся с описаниями пребывания сыновей в корпусе и их успехов.

Летом 1843 года Наталья Николаевна серьезно заболела и по предписанию врачей вынуждена была поехать в Ревель принимать морские ванны. В те времена морские купания пользовались большой славой, и в Ревель, где было много пансионатов и купальных заведений, съезжалось на лечение и отдых светское общество Петербурга. Очевидно, узнав о болезни Натальи Николаевны, Е. А. Карамзина пригласила ее к себе в гости. Карамзина родилась и, вероятно, выросла в Ревеле, можно предположить, что у нее был свой дом, так как она часто и подолгу живала там; приезжали в Ревель и Вяземские. Вряд ли Вяземский уговаривал Екатерину Андреевну провести там зиму, если бы ей пришлось жить в пансионате. Из переписки видно, что Наталья Николаевна и Александра Николаевна ездили на две недели и ванны принесли большую пользу больной.

Осенью 1843 года пришло из Сульца известие о смерти Екатерины Николаевны. Реакция и Натальи Николаевны, и Александры Николаевны была очень сдержанной.

Наталья Николаевна Пушкина (40-е годы)
Наталья Николаевна Пушкина (40-е годы)

Дети Пушкиных (1852 г.): Мария
Дети Пушкиных (1852 г.): Мария

Дети Пушкиных (1852 г.): Александр
Дети Пушкиных (1852 г.): Александр

Дети Пушкиных (1852 г.): Наталья
Дети Пушкиных (1852 г.): Наталья

Дети Пушкиных (1852 г.): Григорий
Дети Пушкиных (1852 г.): Григорий

Аркадий Осипович Россет
Аркадий Осипович Россет

Александра Николаевна Гончарова
Александра Николаевна Гончарова

Наталья Николаевна Пушкина (1843 г.?)
Наталья Николаевна Пушкина (1843 г.?)

Ксавье де Местер
Ксавье де Местер

Софья Ивановна, его жена (?)
Софья Ивановна, его жена (?)

Григорий Александрович Строганов
Григорий Александрович Строганов

Юлия Павловна Строганова
Юлия Павловна Строганова

Наталья Николаевна Пушкина-Ланская
Наталья Николаевна Пушкина-Ланская

Петр Петрович Ланской
Петр Петрович Ланской

Дети Ланских (60-е годы): Александра. Публикуется впервые
Дети Ланских (60-е годы): Александра. Публикуется впервые

Дети Ланских (60-е годы): Софья. Публикуется впервые
Дети Ланских (60-е годы): Софья. Публикуется впервые

Дети Ланских (60-е годы): Елизавета. Публикуется впервые
Дети Ланских (60-е годы): Елизавета. Публикуется впервые

Вера Александровна Нащокина
Вера Александровна Нащокина

Павел Воинович Нащокин
Павел Воинович Нащокин

Петр Александрович Плетнев
Петр Александрович Плетнев

Мария Александровна Гартунг (урожд. Пушкина)
Мария Александровна Гартунг (урожд. Пушкина)

Леонид Александрович Гартунг
Леонид Александрович Гартунг

Софья Александровна Пушкина (урожд. Ланская)
Софья Александровна Пушкина (урожд. Ланская)

Александр Александрович Пушкин
Александр Александрович Пушкин

Николай Нассауский
Николай Нассауский

Наталья Александровна Меренберг
Наталья Александровна Меренберг

Григорий Александрович Пушкин
Григорий Александрович Пушкин

Александра Николаевна Фризенгоф. Публикуется впервые
Александра Николаевна Фризенгоф. Публикуется впервые

Густав Фризенгоф. Публикуется впервые
Густав Фризенгоф. Публикуется впервые

На память о Швальбахе, 1801 год. Сидят (слева направо): Наталья Фризенгоф, Н. Н. Ланская, В. Семенова, Елизавета Ланская, госпожа Протасова; стоят: А. Н. Фризенгоф, госпожа Силлер, Л. Протасова, Александра Ланская, Софья Ланская. (Подпись переведена с французского.)
На память о Швальбахе, 1801 год. Сидят (слева направо): Наталья Фризенгоф, Н. Н. Ланская, В. Семенова, Елизавета Ланская, госпожа Протасова; стоят: А. Н. Фризенгоф, госпожа Силлер, Л. Протасова, Александра Ланская, Софья Ланская. (Подпись переведена с французского.)

Софья Николаевна Карамзина
Софья Николаевна Карамзина

Петр Андреевич Вяземский
Петр Андреевич Вяземский

Петр Петрович Ланской
Петр Петрович Ланской

Наталья Николаевна Ланская
Наталья Николаевна Ланская

Фрагмент письма Н. Н. Пушкиной к Д. Н. Гончарову (1841 г., Михаиловское)
Фрагмент письма Н. Н. Пушкиной к Д. Н. Гончарову (1841 г., Михаиловское)

Печатки А. С. Пушкина и Н. Н. Пушкиной
Печатки А. С. Пушкина и Н. Н. Пушкиной

Могила Н. Н. Пушкиной-Ланской в Ленинграде на кладбище Александро-Невской лавры
Могила Н. Н. Пушкиной-Ланской в Ленинграде на кладбище Александро-Невской лавры

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2010-2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://a-s-pushkin.ru/ "A-S-Pushkin.ru: Александр Сергеевич Пушкин"