Трудные годы

Наталья Николаевна с семьей вернулась в Петербург из Михайловского 26 октября 1841 года. Но, видимо, еще весною было решено, что она поселится отдельно от Местров, и летом тетушка Загряжская подыскивала ей квартиру. Почему было принято такое решение, не знаем. Но можно предположить, что сменили квартиру Местры, и Наталья Николаевна воспользовалась этим, чтобы поселиться отдельно. Надо думать, ей было тяжело "верховное правление" и каждодневное вмешательство Местров в ее жизнь. Кроме того, и Екатерина Ивановна хотела, чтобы она жила к ней поближе, недалеко от дворца. Александра Николаевна сообщает брату их новый адрес: "...У Конюшенного моста, дом Китнера".

Еще в сентябре Наталья Николаевна подала прошение в Опеку о выдаче ей пособия на образование детей. На заседании 1 октября 1841 года Опека вынесла решение:

"Слушали письмо вдовы Натальи Николаевны Пушкиной от 10-го минувшего сентября, которым она изъясняет, что для приготовления детей ее к помещению в казенные учебные заведения требуется нанять учителей и необходимую прислугу, а также на наем и содержание квартиры ныне требуется денежных сумм более, нежели сколько прежде оных употреблялось и что на все это всемилостивейше пожалованных на воспитание детей ее 6.000 р. ассигнациями в год она находит недостаточным, а потому и просит Опекунство оказать ей в сем случае законное пособие. Вследствие сего опекуны граф Григорий Александрович Строганов и граф Михайло Юрьевич Виельгорский, за отсутствием прочих г. г. опекунов, рассуждая о просьбе вдовы Пушкиной и находя оную вполне заслуживающую уважения, Положили: На наем учителей, квартиры и прислуги для детей покойного А. С. Пушкина выдавать сверхь всемилостивейше пожалованных 6.000 руб. ассигнац., по 4.000 рублей... в год..."^*

^* (Архив Опеки, с. 409.)

"Всемилостивейше пожалованных" денег на воспитание детей Наталье Николаевне все время не хватало, и выделенные Опекой четыре тысячи, конечно, были некоторым подспорьем. Дети начинали учиться. Маше в это время было уже девять лет, Саше - восемь. И если до сих пор они могли довольствоваться занятиями с матерью и теткой - а из писем мы узнаем, что день неизменно начинался с уроков, которые давали детям Наталья Николаевна и тетя Азя, - то теперь уже необходимо было приступить к серьезным занятиям с учителями. Стоило это дорого, за урок брали 3-5 рублей, и каждый учитель вел только свой предмет, значит, учителей было несколько. Вот почему в доме постоянно чувствовалась нехватка денег.

Еще в начале января Наталья Николаевна обратилась к брату за помощью.

^* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 3, № 2656, лл. 29, 30. Опубликовано М. Яшиным в журнале "Звезда", 1964, № 8, с. 180-181.)

Дорогой и добрый Дмитрий, я только что получила письмо от матери, приводящее меня в отчаяние. Она отказывает мне в содержании, которое назначила мне. Не зная, что делать, я обращаюсь к тебе как к главе семейства, помоги ради бога. Я клянусь тебе, дорогой Дмитрий, если бы я знала, на что существовать, я бы не позволила себе надоедать, но я имею на все только 11 000 от двора, 2000 - проценты с моего капитала и 1500, которые ты мне даешь - всего 14500 рублей. Этого недостаточно для содержания такой семьи, как моя, в особенности в то время, когда начинается воспитание детей, что тоже требует больших расходов. Поэтому мне очень тягостно, что меня лишают содержания, которое все остальные члены семьи получают, а меня из нее несправедливо исключили. Ты знаешь, дорогой Дмитрий, что в течение шести лет, когда я была замужем, ни я, ни мой муж, никогда ничего не просили у вас. Увы, времена изменились, и то что тогда не было даже жертвой, теперь нас повергло бы в жестокое стеснение. Чтобы тебе показать, что нет никакой надежды на мать, я сейчас перепишу слово в слово ее строки. Я ей написала, что была в затруднительном положении и, не осмеливаясь просить ее, одолжила 1000 в конторе у графа Строганова (неразб.). Вот ее ответ:

"Заканчивая Ваше письмо, Вы мне говорите, дорогая Натали, что заняли в конторе графа Строганова 1000, рассчитывая на деньги, которые я пришлю Вам; должна Вам в отношении этого сказать, что Вы сделали ошибочный и нескромный поступок. Я предупреждаю Вас, что у меня нет ни какой возможности выполнить свое обещание и выдавать Вам аккуратно 3000 рублей в год. Я не поручала Вам делать долги, и если у меня нет никакой возможности выдать эту сумму, то и не будет никакой возможности принять Ваше обязательство этого долга. Таким образом, этот долг будет касаться только Вас, и это новое затруднение, которое Вы на себя взяли. Затруднение в моих делах очень большое, я ничего не могу Вам обещать, в особенности, не могу разрешить делать долги в расчете на эти деньги. Единственно, что я могу Вам гарантировать, если дела мои улучшаться, это постараться прислать Вам поскорее что я смогу".

Ну вот, дорогой брат. Как мало у меня надежды на мать - она упрекает меня за одолженные 1000 рублей. Но чем же я должна была расплатиться за весь дом, воздухом не проживешь. Она больше, чем кто-либо знает, что значит содержать семью, сама не сводила концы с концами при 40 000 рублей, которые она получала от моего дедушки. Наконец я не прошу невозможного, я требую по справедливости того, что получаете все вы. Прощай, дорогой Дмитрий, у меня нет сил писать о чем-нибудь другом..."

Сохранилось несколько писем Натальи Николаевны к Фризенгофам за границу за период с 17 ноября по 16 декабря 1841 года. Таких писем, несомненно, было много, но пока они, к сожалению, не обнаружены. С Натальей Ивановной Фризенгоф Наталью Николаевну связывала теплая дружба, которою она дорожила. По этим письмам можно до некоторой степени судить о жизни сестер. Дни текли, похожие один на другой. Много времени приходилось уделять родственникам: обе тетушки требовали, чтобы племянницы их часто посещали, а если им случалось заболеть, то вообще каждый день. Характеры у теток были тяжелые, в особенности у Екатерины Ивановны, и Наталья Николаевна много терпела от их капризов. Описывая одну из сцен ссоры Софьи Ивановны и Екатерины Ивановны, Наталья Николаевна говорит, что с теткой Катериной "и ангел потерял бы терпение". Но милая, добрая Наталья Николаевна, зная, как любит тетушка ее и детей, и будучи в какой-то степени от нее зависима, терпела все...

Екатерина Ивановна жила недалеко, во фрейлинском флигеле дворца, и каждый день в 7 часов вечера приезжала к Наталье Николаевне, вернее - к детям. Она была очень привязана к маленьким Пушкиным, и, видимо, у нее была потребность ежедневного общения с ними. Если сестры уезжали куда-нибудь в гости или театр, тетушка все равно неизменно являлась в положенное время и проводила вечер с детьми.

На такое дорогое удовольствие, как театр, денег не было. Но их иногда приглашали Строгановы, у которых была своя ложа. Сестер довольно часто навещали Александр Карамзин, Андрей Муравьев. Изредко бывала Наталья Николаевна у Вяземских и Карамзиных. Более близкие отношения с ними поддерживала Александра Николаевна. Пока была жива тетушка Екатерина Ивановна, она всячески препятствовала общению сестер с этими семьями. Так, в письме к Фризенгофам от 24 ноября 1841 года Наталья Николаевна описывает небольшую сцену, очень характерную в этом отношении. В этот день праздновались именины Екатерин. Утром Наталья Николаевна отправилась к тетушке Загряжской "всей семьей", как она говорит. Интересно отметить, что там был и Сергей Львович Пушкин, также пришедший поздравить именинницу. Днем был семейный обед у Строгановых, а вечером сестры собирались к Екатерине Андреевне Карамзиной. Но в 9 часов явилась тетушка Загряжская и упорно сидела, не желая уезжать, чтобы помешать сестрам ехать к Карамзиным. Наталья Николаевна поняла это и в 11 часов вынуждена была встать и тем дать понять Екатерине Ивановне, что больше они ждать не могут. Поневоле тетушке пришлось уехать...

Салоны Карамзиных, графа Строганова и Местров, где бывала Наталья Николаевна, посещали и ее поклонники. Как свидетельствует А. П. Арапова, за годы вдовства у Натальи Николаевны было несколько претендентов на ее руку. Она называет Н. А. Столыпина, блестящего дипломата, который, приехав в отпуск в Россию, был поражен красотою Пушкиной, без памяти влюбился, но, как говорит Арапова, "грозный призрак четырех детей", которые были бы, по его мнению, помехою в его дипломатической карьере, заставил его отказаться от "безрассудного брака". Та же причина послужила препятствием и для второго претендента, которого Арапова зашифровывает буквой Г. - князь Г. Это, очевидно, князь Александр Сергеевич Голицын, штабс-капитан лейб-гвардии конной артиллерии, сослуживец братьев Карамзиных. Он часто упоминается в письмах Натальи Николаевны к Фризенгофам как постоянный посетитель салона Карамзиных. По-видимому, Голицын ухаживал за Пушкиной довольно настойчиво. Арапова пишет, что якобы через какое-то третье лицо Голицын пытался выяснить, как отнеслась бы Наталья Николаевна к тому, чтобы в случае брака с ним всех четверых детей отдать на воспитание в казенные учебные заведения. На что Наталья Николаевна сказала: "Кому мои дети в тягость, тот мне не муж!"

Из письма Вяземского 1842 года мы узнаем, что у Натальи Николаевны был еще один поклонник - иностранец. Вяземский не называет его, но нет сомнения, что он имеет в виду дипломата графа Гриффео, секретаря неаполитанского посольства. В одном из писем Наталья Николаевна упоминает о Гриффео: он был на вечере у Карамзиных. По поводу этого поклонника Вяземский разразился длиннейшим письмом Наталье Николаевне, на первом листке которого вверху ее рукой сделана полустершаяся теперь надпись: "Aff Grif"^*. Конца имени нет, но, полагаем, и этих четырех букв достаточно. Приведем выдержки из этого письма, обнаруженного нами в архиве Араповой^**.

^* (Aff (aire) Grif (feo) - история с Гриффео (фр.).)

^** (Архив Араповой, 25559, CL, XXXIV6, лл. 59, 60, 61.)

"...Ваше положение печально и трудно, - пишет Вяземский. - Вы еще в таком возрасте, когда сердце нуждается в привязанности, в волнении, в будущем. Только одного прошлого ему недостаточно. Возраст ваших детей таков, что не нарушая своего долга в отношении их, вы можете вступить в новый союз. Более того, подходящий разумный союз может быть даже в их интересах. Следовательно, вы совершенно свободны располагать вашим сердцем и его склонностью. Но при условии, что чувство, которому вы отдадитесь, что выбор, который вы сделаете, будет правильным и возможным. Всякое другое движение вашего сердца, всякое другое увлечение может привести только к прискорбным последствиям, для вас более прискорбным, чем для кого-либо другого.

Вы слишком чистосердечны, слишком естественны, слишком мало рассудительны, мало предусмотрительны и расчетливы, чтобы вести такую опасную игру... То трудное положение, в котором вы находитесь, отчасти, проистекает из-за вашей красоты. Это - дар, но стоит он довольно дорого. Вы - власть, сила в обществе, а вы знаете, что все стремятся нападать на всякую власть, как только она дает к тому хоть малейший повод. Я всегда вам говорил, что вы должны остерегаться иностранцев... Даже при наличии независимого состояния подобный союз всегда будет иметь серьезные затруднения. Рано или поздно вы будете вынуждены покинуть родину, отказаться от своих детей, которые должны оставаться в России... А без независимого состояния затруднения были бы еще более серьезными. Выйдя за иностранца, вы возможно лишитесь пенсии, которую получаете, и ваше будущее подверглось бы еще более опасным случайностям.

Все эти неблагоприятные обстоятельства проистекают из вашего особого положения, из вашего образа жизни. Вы ни принадлежите к светскому обществу, ни удалились от него. Эта полумера, полуположение имеет большой недостаток и таит в себе большую опасность. Во-первых, свет, не имея вас постоянно перед глазами и под своим контролем, видя вас очень редко, судит о вас по некоторым признакам и выносит свой приговор по малейшим намекам, которые дают ему возможность думать, что то, что он не видит, куда более серьезно, чем то, что он видит. Эти приметы, которые может быть прошли бы незамеченными, если бы вы были постоянно на глазах у ваших судей, носят оттенок тайны и умолчания вполне естественного, а вы знаете, что мнение большого света видит зло всюду, где оно видит что-либо скрытое. Но самая большая опасность - в вас самой. Вы не должны ей подвергаться, борьба слишком сильна. В этом ложном положении вы слишком подвержены первой же атаке. Рассеяние большого света, его соблазны и притягательность, как бы они не были опасны, они гораздо менее опасны, чем это влияние, глухое и тайное, которое должно неизбежно вызвать в сердце женщины стремление к душевному волнению, и появление первого встречного может его разбудить. А это значило бы сдаться врагу вслепую и безоружной. Рассеяние большого света лучше, чем развлечение, которое начинается с того, что незаметно касается сердца, а кончается тем, что разрывает его. В большом свете лекарство рядом с болезнью: одно увлечение сменяет другое. А здесь болезнь предоставлена самой себе и с каждым днем распространяется все больше и больше. Мое мнение - вы должны вырваться из этого испытания и если уединение и сердечное спокойствие вам тяжелы, что вполне естественно, вернитесь смело в свет... Вы мне скажете, быть может, что я ищу там, где ничего нет, что у страха глаза велики, вы можете делать всякие предположения и дать моему поступку любое насмешливое толкование, пусть так! Но если мои слова правдивы, а они таковыми являются, если мой тревожный крик может вас предупредить об опасности, как бы далека она ни была, и заставить вас посмотреть на ваше положение серьезно и спокойно, я с удовольствием принимаю всю странность моего положения..."

Письмо это не имеет даты, но судя по тому, что в конце его Вяземский уговаривает ее во что бы то ни стало уехать на лето в Михайловское, чтобы "вырваться из-под рокового влияния", "избегнуть опасности", - это письмо относится к 1842 году. Да это вытекает и из последующего.

Опасения Вяземского в отношении Гриффео, мы полагаем, не имели основания. В одном из писем к Н. И. Фризенгоф от конца 1841 года Наталья Николаевна пишет, что никем из своих поклонников не увлечена (мы приводим это письмо ниже). Но Вяземский ревнует и, опасаясь, как бы ухаживание Гриффео не кончилось браком, бросает такой весомый для Натальи Николаевны козырь, как дети. Однако и Гриффео, видимо, оказывал внимание этой красивой женщине без серьезных намерений. Во всяком случае, вероятно, увидев, что здесь нельзя ожидать легкого романа, он вскоре увлекся другой женщиной. 12 августа 1842 года^* в самых язвительных выражениях Вяземский сообщает Наталье Николаевне в Михайловское об отъезде Гриффео: "Гриффео уезжает из Петербурга на днях; его министр уже прибыл, но я его еще не встречал. Чтобы немного угодить вашему пристрастию к скандалам, скажу, что сегодня газеты возвещают в числе отправляющихся за границу: Надежда Николаевна Ланская. Так ли это или только странное совпадение имен?"

^* (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, л. 32.)

Но это не было совпадением имен, и Вяземский прекрасно знал и, надо думать, нарочно, желая уколоть Наталью Николаевну, приписывает ей "пристрастие к скандалам". Надежда Николаевна Ланская (жена Павла Петровича Ланского, брата будущего мужа Натальи Николаевны) действительно оставила мужа и уехала с Гриффео за границу. Возник бракоразводный процесс, длившийся более 20 лет. Но чего только не бывает в жизни! Сын Надежды Николаевны, брошенный матерью, впоследствии нашел приют у Натальи Николаевны - в письмах 1849 года мы не раз встретимся с Пашей Ланским...

Да, положение Натальи Николаевны было действительно трудным. "Вы не принадлежите к светскому обществу", - говорит Вяземский, и он был прав - к обществу светской аристократии она, по существу, не принадлежала. Ее доверчивость, искренность, естественность были разительным контрастом с окружавшим ее обществом - бездушным, лживым, лицемерным, выносившим жестокий приговор всему, что было на него не похоже, ему не подчинялось. Вяземский уговаривает ее вернуться в свет, чтобы не давать повода к злословию. Он хочет во что бы то ни стало вырвать ее из тесного круга карамзинской гостиной, где в каждом ее поклоннике, вероятно, видит претендента на ее руку.

При жизни Пушкина, любившего посещать Карамзиных, где он находил приятное ему общество друзей-литераторов, для которых сам, конечно, был главной притягательной силой, салон этот был центром передовой петербургской интеллигенции. И Наталья Николаевна, и Гончаровы, помимо самого поэта, очевидно, вносили живую струю всюду, где бы они не появлялись. С. Н. Карамзина так писала брату после смерти Пушкина 10 февраля 1837 года: "Не могу тебе описать впечатление, какое произвела на меня гостиная Катрин^* в первое воскресенье, когда я вновь ее посетила - опустевшую без этой семьи, всегда ее оживлявшей: мне казалось, что я вижу их и слышу громкий, серебристый смех Пушкина"^**.

^* (Катрин - Е. Н. Мещерская, сводная сестра Карамзиной.)

^** (Там же, с. 174.)

Но уже в 40-е годы характер этого литературного салона изменился. Умер Пушкин, женился и уехал за границу Жуковский. Неохотно, очевидно, стал бывать там и Плетнев. Судя по нижеприводимому письму Вяземского, надо полагать, что светские друзья и знакомые Софьи Николаевны, товарищи по полку братьев Карамзиных - вот кто главным образом наполнял теперь гостиную, где первую скрипку играла Софья Николаевна. В это время ей было уже сорок лет. Но она так и не вышла замуж, и это, несомненно, отложило отпечаток на ее характер. Известный пушкинист-исследователь Н. В. Измайлов так пишет о ней: "...едва ли не главным интересом С. Н. Карамзиной была светская жизнь с ее развлечениями и интригами, сложной сетью отношений, сплетнями и пересудами. Судить о других - вернее, осуждать их зло и насмешливо - Софья Николаевна была большая мастерица, и об этом знали и говорили в "свете", считая ее злоязычной и любопытной..."^*

^* (Карамзины, с. 28.)

В 1840 году Плетнев писал Гроту: "В воскресенье (20 октября) я пошел на вечер к Карамзиным. Признаюсь, одна любознательность и действительная польза от наблюдений в таких обществах еще удерживает меня глядеть на пустошь и слушать пустошь большесветия"^*. И в более поздние годы в письмах к Жуковскому Плетнев так же отзывается о салоне Карамзиных. "...И у Карамзиных я почти не бываю. Новость этого развлечения прошла. Обороту в их обществе и жизни нет никакого" (2 марта 1845 года). "...В зиму у Карамзиных был только два раза... Всех нас связывала и животворила чистая, светлая литература. Теперь этого нет. Все интересы обращены на мастерство богатеть и мотать. Видно, старое доброе время никогда к нам не воротится. Вот если бы еще поселились вы между нами тогда, быть может, совершился бы переворот в отношениях и интересах. А то как соединиться, когда нет центра" (4 (16) марта 1850 года)^**.

^* (Плетнев, т. I, с. 108.)

^** (Сочинения и переписка В. А. Плетнева, т. III. Спб., 1855, с. 544, 640.)

Пустошь большесветия... Как это верно! И мы находим тому подтверждение не только со стороны Плетнева, но и со стороны князя Петра Андреевича Вяземского?

В письмах Вяземского к Наталье Николаевне обращает на себя внимание его отношение к дому Карамзиных и характеристика, которую он дает посещавшему этот салон светскому обществу.

Вот что пишет Вяземский.

^* (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, л. 33.)

...Мы предполагаем на будущей неделе поехать в Ревель^* дней на десять. Моя тайная и великая цель в этой поездке - постараться уговорить мадам Карамзину провести там зиму. Вы догадываетесь, с какой целью я это делаю. Это дом, который в конце концов принесет вам несчастье, и я предпочитаю, чтобы вы лучше посещали казармы. Шутки в сторону, меня это серьезно тревожит".

^* (Ревель - теперь Таллин, Эстонская ССР.)

^* (Архив Араповой, лл. 63 об., 64.)

...Вы знаете, что в этом доме спешат разгласить на всех перекрестках не только то, что происходит в гостиной, но еще и то, что происходит и не происходит в самых сокровенных тайниках души и сердца. Семейные шутки предаются нескромной гласности, а следовательно, пересуживаются сплетницами и недоброжелателями. Я не понимаю, почему вы позволяете в вашем трудном положении, которому вы сумели придать достоинство и характер святости своим поведением, спокойным и осторожным, в полном соответствии с вашим положением,- почему вы позволяете без всякой надобности примешивать ваше имя к пересудам, которые, несмотря на всю их незначимость, всегда более или менее компрометирующи... Все ваши так называемые друзья, с их советами, проектами и шутками - ваши самые жестокие и самые ярые враги. Я мог бы многое сказать вам по этому поводу, привести вам много доказательств и фактов, назвать многих лиц, чтобы убедить вас, что я не фантазер, и не помеха веселью, или просто сказать собака, которая перед сеном лежит, сама не ест и другим не дает. Но признаюсь вам, что любовь, которую я к вам питаю, сурова, подозрительна, деспотична даже, по крайней мере пытается быть такой".

Поразительные высказывания! Так характеризовать дом Карамзиной, своей сестры! Поразительные еще и потому, что и Екатерина Дантес обвиняла Карамзиных в происшедших в семье Пушкина несчастьях и предостерегала Наталью Николаевну от посещения этого салона. Точно в тех же выражениях - несчастье - говорит о нем и Вяземский. Он пишет, что Наталья Николаевна ведет себя в высшей степени достойно, но позволяет примешивать свое имя к пересудам. Но как она могла "позволять" или "не позволять"? Ведь не в ее же присутствии все это говорилось, а то, что делалось за ее спиной,- как этому помешать? Вяземский может назвать многих лиц, распространяющих сплетни о Пушкиной, но ведь все это исходило из салона Карамзиных, и в первую очередь, надо полагать, от Софьи Карамзиной. Разве не мог он пресечь хотя бы этот источник? И почему Вяземский полагает, что его визиты к Пушкиной в обеденное время не дают повода к сплетням? Почему ему стыдно появляться перед детьми Натальи Николаевны и ее прислугой, как мы увидим далее?

И на этом письме Вяземского есть пометка рукою Натальи Николаевны: Aff. Alex.^* Кто такой Алекс? Александр Голицын? Сделаем еще одно предположение: не Александр Карамзин ли это?.. Мы знаем, что он увлекался Натальей Николаевной еще при жизни Пушкина, каждую субботу у нее завтракал. Наталья Николаевна упоминает о его визитах и в письмах к Фризенгофам 1841 года. Ревность Вяземского к "Алексу" не вызывает сомнения. А Карамзины? Они, конечно, были бы против этого брака. Но это только наше предположение, не подтвержденное документально, так что будем пока считать, что "Алекс" - это Голицын.

^* (Aff (aire) Alex (andre) - история с Александром (фр.).)

И все-таки длительнее, настойчивее всех, до самого второго ее замужества, навязчиво ухаживал за вдовою поэта именно Петр Андреевич Вяземский. (Еще П. В. Нащокин говорил, что Вяземский "волочился" за Н. Н. Пушкиной. М. А. Цявловский пишет, что это сообщение Нащокина подтверждается письмами Вяземского к вдове поэта, как ему передавал это еще в 1924 году Б. Л. Модзалевский, говоря о "сильном увлечении князя Вяземского Н. Н. Пушкиной".)^* Почти ежедневно являясь к обеду семейства Пушкиных, он не принимал в нем участия и сидел часа полтора. Часто бывал также по вечерам. И засыпал Наталью Николаевну письмами. Вряд ли Вяземскому можно приписать возвышенное и чисто платоническое поклонение этой необыкновенно красивой, обаятельной женщине. Цели его, мы полагаем, были совсем иные. В одном из писем^** Вяземский приводит стихотворение поэта Нелединского, вкладывая в его уста свои чувства к Наталье Николаевне:

^* (Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851-1860 гг., вып. IV. Л., 1925, с. 78.)

^** (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, л. 30 об.)

 О! Если бы мог смертный льститься
 Особый дар с небес иметь:
 Хотел бы в мысль твою вселиться,
 Твои желанья все узреть;
 Для них пожертвовать собою,
 И тайну ту хранить в себе - 
 Чтоб счастлива была ты мною,
 А благодарна лишь судьбе.

Письма Вяземского полны изъяснений в любви. "Прошу верить тому, чему вы не верите, то есть тому, что я вам душевно предан" (1840)^*. "Целую след ножки вашей на шелковой мураве, когда вы идете считать гусей своих" (1841)^**. "Вы мое солнце, мой воздух, моя музыка, моя поэзия"^***. "Спешу, нет времени, а потому могу сказать только два слова, нет три: я вас обожаю! нет четыре: я вас обожаю по-прежнему!" (1842)^****. "Любовь и преданность мои к вам неизменны и никогда во мне не угаснут, потому что они не зависят ни от обстоятельств, ни от вас" (1841)^*****.

^* (Архив Араповой, 17 об.)

^** (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, № 1305, л. 2 об.)

^*** (Архив Араповой, л. 24.)

^**** (Там же, л. 21.)

^***** (Там же, л. 67 об.)

Говоря Наталье Николаевне о том, что "одного прошлого ей недостаточно", он, вероятно, хотел заменить его настоящим в лице князя Вяземского... Но любовь эта, которая, по его утверждению, "никогда не угаснет", исчезла как дым, когда Наталья Николаевна вышла второй раз замуж.

А как относилась сама Наталья Николаевна к Вяземскому, его "чувствам", его нравоучениям? Вот отрывок из ее небольшого, недатированного письма, написанного по-русски: "...Не понимаю чем заслужила такого о себе дурного мнения, я во всем, всегда, и на все хитрыя^* вопросы с вами была откровенна и не моя вина, есть ли в голову вашу часто влезают неправдоподобные мысли, рожденные романтическим вашим воображением, но не имеющие никакой сущности. У страха глаза велики"^**.

^* (Слова, выделенные курсивом, подчеркнуты в подлиннике.)

^** (ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 2159, л. 8.)

Как мы видим, Наталья Николаевна прекрасно понимала притязания Вяземского, его "хитрые" вопросы и "неправдоподобные мысли", рожденные, как она говорит, со свойственной ей деликатностью, его "романтическим воображением".

Видимо, не всегда хватало у нее терпения выносить настойчивые ухаживания Вяземского. Сохранилось следующее его коротенькое письмо, которое, хотя и не имеет даты, может быть отнесено к 1842 году^*: "Вы так плохо обходились со мною на последнем вечере вашей тетушки, что я с тех пор не осмеливаюсь появляться у вас и еду спрятать свои стыд и боль в уединении Царского Села. Но так как, однако, я люблю платить добром за зло, и так как к тому же я обожаю ручку, которая меня карает, предупреждаю вас, что княгиня Владимир Пушкина^** приехала. Если я вам нужен для ваших протеже, дайте мне знать запиской. Возможно, я приеду в город в понедельник на несколько часов и, если у меня будет время, а в особенности, если у меня достанет смелости, я зайду к вам вечером.

^* (Архив Араповой, 2, л. 116.)

^** (Жена В. А. Мусина-Пушкина.)

7-го числа этого месяца - день рождения Мари^*. Не придете ли вы провести этот день с нею?

^* (Мари - дочь Вяземского.)

Ваша покорнейшая и преданная жертва Вяз. Суббота".

Можно предположить, что ухаживание Вяземского на этом вечере было особенно настойчивым, что не понравилось Наталье Николаевне, и она дала ему это понять. Приезд княгини Пушкиной - предлог для примирения.

Но еще более интересно письмо П. А. Вяземского от 26 июня 1843 года (год в письме не проставлен, но нет никакого сомнения, что оно может относиться только к 1843 году, так как именно тогда Наталья Николаевна была в Ревеле; подробнее об этой поездке мы скажем далее): "Чтобы не иметь более безрассудного вида, чем на самом деле, прошу вашего разрешения объяснить, почему я не пришел к вам перед отъездом. Много раз я готов был сделать это, но всегда мне не хватало смелости. А знаете ли - какой смелости? - Боязнь показаться смешным перед вашими детьми и прислугой. Ваша сестра меня нисколько не смущает. Она разумна и добра, а следовательно, беспристрастна. Она должна понимать каждого, и если она меня осуждает в некоторых случаях, в других, я уверен, она отдает мне должное и понимает меня. А вы, вы меня смущ