Библиотека
Произведения
Иллюстрации
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Последний год

Для семейства Пушкиных 1936 год был годом больших тревог и волнений, грустных переживаний и материального недостатка. К этому же году относятся и последние четыре письма Натальи Николаевны. Среди них исключительно важное для пушкиноведения июльское письмо.

Пушкин был чрезвычайно расстроен тем, что осенью 1835 года ему пришлось покинуть Михайловское значительно раньше намеченного срока и все надежды на задуманную литературную работу не осуществились. Материальное положение семьи все более и более ухудшалось. Поэт лишился своего жалованья, под которое он взял в долг у казны 30 тысяч рублей. Первый номер "Современника" еще только готовился. Кроме того, получив разрешение на свой журнал, Пушкин не мог печататься в других, следовательно, литературных заработков не было. К началу года долги его составляли 77 тысяч рублей, из них около 29 - частных.

Плюс к этому, "в минуту дурного расположения духа" (как писал поэт профессору французской словесности Казанского университета А. Жоберу), он опубликовал оду "На выздоровление Лукулла", по существу - памфлет на министра просвещения С. С. Уварова. Это принесло ему большие неприятности. Цензор Никитенко в своем дневнике записал 17 января 1836 года: "Пушкин написал род пасквиля на министра просвещения... Большинство образованной публики недовольно поэтом... Государь через Бенкендорфа приказал сделать ему строгий выговор".

Последствия этого памфлета сказались и на дальнейшем обострении взаимоотношений поэта с великосветским обществом. И не случайно именно в этот период у него возникали ссоры то с Хлюстиным, то с Репниным, то с Соллогубом, едва не окончившиеся дуэлями.

Единственное место, где поэт находил душевное спокойствие и отдых, была семья, что так тепло выражено в письме к другу Нащокину от 10 января 1836 года.

"Я не писал к тебе потому, что в ссоре с Московскою почтою. Услышал я, что ты собирался ко мне в деревню. Радуюсь, что не собрался, потому что там меня бы ты не застал. Болезнь матери моей заставила меня воротиться в город... Думаю побывать в Москве, коли не околею на дороге. Есть ли у тебя угол для меня? То-то бы наболтались! а здесь не с кем. Денежные мои обстоятельства плохи - я принужден был приняться за журнал. Не ведаю как еще пойдет. Смирдин уже предлагает мне 15000, чтоб я от своего предприятия отступился и стал бы снова сотрудником его "Библиотеки"*.

* ("Библиотека для чтения" - журнал, издававшийся Смирдиным, где Пушкин печатался в 1834-1835 гг.)

Желал бы я взглянуть на твою семейственную жизнь... Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь кажется, и на жизнь нечего роптать, и [смерти] старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились..."

Сколько глубоких, радостных чувств выражено поэтом в этих словах мужа и отца, как просто и проникновенно отражено в них его удовлетворение семейной жизнью. Он был счастлив своими детьми, счастлив с женой, которую любил беззаветно, и это, надо помнить всегда при рассмотрении всех обстоятельств этого последнего года жизни поэта.

Еще во время болезни Надежды Осиповны Пушкин и Наталья Николаевна часто навещали мать, которая была до глубины души тронута этим. По свидетельству современников, перед смертью она просила у сына прощения за то, что так мало ценила его при жизни. Хотя отношения поэта с родителями были не из близких, но, полагаем, что смерть Надежды Осиповны Пушкин воспринял как большую утрату. Хоронить мать он поехал в Михайловское. И, словно предчувствуя близкую свою смерть, купил себе место рядом с ее могилой...

Вскоре после возвращения из Михайловского Пушкин едет в Москву. Он собирался поработать там в архивах в поисках материалов для "Истории Петра", а также наладить дела "Современника": привлечь к участию в нем известных московских литераторов и договориться о продаже журнала в Москве. Но пробыл он там не долго, с 2 по 19 мая. Наталья Николаевна была на сносях, и это, вероятно, беспокоило его, он поспешил домой.

За время пребывания в Москве Пушкин написал жене шесть писем, выдержки из которых здесь приводим. По его письмам и Натальи Николаевны к Дмитрию Николаевичу можно проследить, как менялась, как взрослела жена поэта с годами. Если в 1831-1832 годах часто встречаются его дружеские советы, как вести дом, выражаются опасения, что она может сделать какой-нибудь неверный шаг в обществе, то в более поздние годы поэту уже хотелось больше поделиться с женой своими мыслями, настроениями, связанными со встречами, творческими замыслами. Мы постоянно убеждаемся в том, что Наталья Николаевна в курсе дел мужа, в частности, по "Современнику", выполняет его поручения, ведет переговоры с книготорговцами и т. д.

"Вот тебе, царица моя, подробное донесение: путешествие мое было благополучно, 1-го мая переночевал в Твери, а 2-го ночью приехал сюда. Я остановился у Нащокина. II est loge en petite maitresse*. Жена его очень мила. Он счастлив и потолстел. Мы, разумеется, друг другу очень обрадовались и целый вчерашний день проболтали бог знает о чем... Чедаева, Орлова, Раевского и Наблюдателей** (которых Нащокин называет les treize***) еще не успел видеть. С Наблюдателями и книготорговцами намерен я кокетничать и постараюсь как можно лучше распорядиться с Современником. Вот является Нащокин и я для него оставляю тебя. Цалую и благословляю тебя и ребят. Кланяюсь дамам твоим..." (4 мая 1836 года).

* (II est loge en petite maitresse - квартира у него щегольская (фр.).)

** (Наблюдатели - редакция и сотрудники журнала "Московский наблюдатель", среди которых были М. П. Погодин и Н. М. Языков.)

*** (les treize - тринадцать (фр.). Намек на роман Бальзака "Histoi-redestreize" ("История тринадцати"), бывший тогда новинкой. См.: Пушкин. Письма последних лет. 1834-1837. Л., 1969, с. 307.)

"Вот уже три дня как я в Москве, и все еще ничего не сделал. Архива не видал, с книгопродавцами не сторговался, всех визитов не отдал, к Солнцовым на поклонение* не бывал. Что прикажешь делать? Нащокин встает поздно, я с ним забалтываюсь - глядь, обедать пора, а там ужинать, а там спать - и день прошел. Вчера был у Дмитриева, у Орлова, у Толстого; сегодня собираюсь к остальным...

* (Сестра С. Л. Пушкина Елизавета Львовна была замужем за М. М. Солнцовым.)

Пошли ты за Гоголем и прочти ему следующее: видел я актера Щепкина, который ради Христа просит его приехать в Москву прочесть "Ревизора". Без него актерам не спеться... С моей стороны я то же ему советую: не надобно чтобы "Ревизор" упал в Москве, где Гоголя более любят, нежели в П. Б. При сем пакет к Плетневу для Современника; коли ценсор Крылов не пропустит, отдать в Комитет, и ради бога, напечатать во 2 №.

Жду письма от тебя с нетерпением, что твое брюхо, и что твои деньги? Я не раскаиваюсь в моем приезде в Москву, а тоска берет по Петербургу. На даче ли ты? Как с хозяином управилась? Что дети? Экое горе! Вижу, что непременно нужно иметь мне 80. 000 доходу. И буду их иметь. Не даром пустился в журнальную спекуляцию - а ведь это все равно, что золотарьство, которое хотела взять на откуп мать Безобразова: очищать русскую литературу, есть чистить нужники и зависить от полиции. Того и гляди что... Чорт их побери! У меня кровь в желчь превращается. Цалую тебя и детей. Благословляю их и тебя. Дамам кланяюсь" (6 мая 1836 года. Москва).

"Сейчас получил от тебя письмо, и так оно меня разнежило, что спешу переслать тебе 900 р. - Ответ напишу тебе после, теперь, покаместь, прощай. У меня сидит Ив. Н."* (10 мая 1836 года. Москва).

* (И. Н. Гончаров.)

"Очень, очень благодарю тебя за письмо твое, воображаю твои хлопоты, и прошу прощения у тебя за себя и книгопродавцев. Они ужасный моветон, как говорит Гоголь, т. е. хуже нежели мошенники. Но Бог нам поможет. Благодарю и Одоевского за его типографические хлопоты. Скажи ему чтоб он печатал как вздумает - порядок ничего не значит. Что записки Дуровой? пропущены ли Цензурою? они мне необходимы - без них я пропал. Ты пишешь о статье Гольцовской. Что такое? Кольцовской или Гоголевской?- Гоголя печатать, а Кольцова рассмотреть. Впрочем, это не важно. Вчера был у меня Иван Николаевич. Он уверяет что дела его идут хорошо. Впрочем Дмитрий Николаевич лучше его это знает.

Жизнь моя пребеспутная. Дома не сижу - в Архиве не роюсь....Так как теперь к моим прочим достоинствам прибавилось и что я журналист, то для Москвы имею я новую прелесть. Недавно сказывают мне, что приехал ко мне Чертков. От роду мы друг к другу не езжали. Но при сей верной оказии вспомнил он что жена его мне родня*, и потому привез мне экземпляр своего "Путешествия в Сицилию". Не побранить ли мне его en bon parent?**... Нащокин здесь одна моя отрада. Но он спит до полудня, а вечером едет в клоб, где играет до света. Чедаева видел всего раз. Письмо мое похоже на тургеневское - и может тебе доказать разницу между Москвою и Парижем***. Еду хлопотать по делам Современника. Боюсь, чтоб книгопродавцы не воспользовались моим мягкосердием и не выпросили себе уступки вопреки строгих твоих предписаний. Но постараюсь оказать благородную твердость..." (11 мая 1836 года. Москва).

* (А. Д. Чертков - известный историк, библиофил и нумизмат, был женат на Е. Г. Чернышевой, родственнице поэта.)

** (En bon parent (фр.) - по-родственному.)

*** (Ссылаясь иронически на письмо А. И. Тургенева, Пушкин имеет в виду напечатанные в первом номере "Современника" письма Тургенева из Парижа под названием "Париж (Хроника русского)". В них сообщались новости парижской политической, литературной и театральной жизни.)

"Что это, женка? так хорошо было начала и так худо кончила! Ни строчки от тебя; уж не родила ли ты? Сегодня день рождения Гришки, поздравляю его и тебя. Буду пить за его здоровье. Нет ли у него нового братца или сестрицы? Погоди до моего приезда. А я уж собираюсь к тебе. В Архивах я был, и принужден буду опять в них зарыться месяцев на 6; что тогда с тобою будет? А я тебя с собою, как тебе угодно, уж возьму.

...С литературой московскою кокетничаю как умею; но Наблюдатели меня не жалуют... Слушаю толки здешних литераторов, дивлюсь как они могут быть так порядочны в печати, и так глупы в разговоре. Признайся: так ли и со мною? Право боюсь. Баратынский однако ж очень мил. Но мы как-то холодны друг ко другу. Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет бессмертию во всей своей мертвой неподвижности; я говорю: У меня дома есть красавица, которую когда-нибудь мы вылепим..." (14 мая 1836 года. Москва).

Приписка

"...Начинаю думать о выезде. Ты уж вероятно в своем загородном болоте. Что-то дети мои и книги мои? Каково-то перевезли и перетащили тех и других? и как перетащила ты свое брюхо? Благословляю тебя мой ангел. Бог с тобою и с детьми. Будьте здоровы. Кланяюсь твоим наездницам. Цалую ручку у Катерины Ивановны. Прощай.

А. П.".

"Я получил от тебя твое премилое письмо - отвечать некогда - благодарю и цалую тебя мой ангел". (16 мая 1836 года. Москва)

"Жена мой ангел, хоть и спасибо за твое милое письмо, а все таки я с тобою побранюсь: зачем тебе было писать: это мое последнее письмо, более не получишь. Ты меня хочешь принудить приехать к тебе прежде 26. Это не дело. Бог поможет, Современник и без меня выдет. А ты без меня не родишь. Можешь ли ты из полученных денег дать Одоевскому 500? Нет? Ну, пусть меня дождутся - вот и все... Брюлов* сейчас от меня едет в П. Б. скрепя сердце: боится климата и неволи. Я стараюсь его утешить и ободрить, а между тем у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получал уже полицейские выговоры и мне говорили: Vous avez trompe...** и тому подобное. Что же теперь со мною будет? Мордвинов будет на меня смотреть как на Фаддея Булгарина и Николая Полевого, как на шпиона; чорт догадал меня родиться в России с душою и талантом! Весело, нечего сказать. Прощай, будьте здоровы. Цалую тебя". (18 мая 1836 года. Москва).

* (К. П. Брюллов.)

** (Вы не оправдали (фр.).)

Хотя Пушкин и писал жене, что без него она не родит, и на этот раз он вернулся домой уже после события.

В письме к Нащокину он так описывает свой приезд.

"Любезный мой Павел Воинович!

Я приехал к себе на дачу 23-го в полночь, и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда. Она спала. На другой день я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении. Дай бог не сглазить, все идет хорошо. ...Второй № Современника очень хорош, и ты скажешь мне за него спасибо. Я сам начинаю его любить и, вероятно, займусь им деятельно. Прощай, будь счастлив в тинтере* и в прочем. Сердечно кланяюсь Вере Александровне. Ее комиссий сделать еще не успел. На днях буду хлопотать.

* (Тинтере - название карточной игры.)

27 мая

Вот тебе анекдот о моем Сашке. Ему запрещают (не знаю зачем) просить чего ему хочется. На днях говорит он своей тетке: Азя! дай мне чаю: я просить не буду" (27 мая 1836 года. Петербург).

Теперь рассмотрим подробнее письма Натальи Николаевны к брату в 1836 году, о которых упоминается в начале главы. Одно из них было написано до отъезда Пушкина в Москву.

(28 апреля 1836 г. Петербург)*

* (ЦГАДА, ф. 1265, №. 3252, лл. 162-165.)

"Дорогой Дмитрий. Получив твое письмо, я тотчас же исполнила твое распоряжение. Жуковский взялся просить о твоем деле Блудова, и даже Дашкова, надо стало быть надеяться на успех, если за это время ты не сделал такой глупости и не подал в суд о нашем проклятом Усачевском деле в Москве, вместо того, чтобы передать его в Петербургский Сенат, тогда я могла бы обеспечить успех, так как У меня много друзей среди сенаторов, которые мне уже обещали подать свои голоса, тогда как московских я не знаю и никогда ничего не смогла бы там сделать.

Если я не писала тебе до сих пор, дорогой друг, то ведь ты знаешь мою лень; я это делаю только в том случае, когда знаю, что мои письма могут быть тебе полезны. Ты не можешь пожаловаться, не правда ли, что я плохой комиссионер, потому что как только ты мне поручаешь какое-нибудь дело, я тотчас стараюсь его исполнить и не мешкаю тебе сообщить о результатах моих хлопот. Следственно, если у тебя есть какие ко мне поручения, будь уверен, что я всегда приложу все мое усердие и поспешность, на какие только способна.

Теперь я поговорю с тобой о делах моего мужа. Так как он стал сейчас журналистом, ему нужна бумага, и вот как он тебе предлагает рассчитываться с ним, если только это тебя не затруднит. Не можешь ли ты поставлять ему бумаги на сумму 4500 в год, это равно содержанию, которое ты даешь каждой из моих сестер; а за бумагу, что он возьмет сверх этой суммы, он тебе уплатит в конце года. Он просит тебя также, если ты согласишься на такие условия (в том случае, однако, если это тебя не стеснит, так как он был бы крайне огорчен причинить тебе лишнее затруднение), вычесть за этот год сумму, которую он задолжал тебе за мою шаль. Завтра он уезжает в Москву, тогда, может быть, ты его увидишь и сможешь лично с ним договориться, если же нет, то пошли ему ответ на эту часть моего письма в Москву, где он предполагает пробыть две или три недели.

А сейчас, после того как я исполнила поручение моего мужа, перейду к поручениям моих сестер. Катинька просит тебе передать, что ты еще ничего не ответил ей касательно ее Любушки, раз она здорова, отправь ее немедленно* и без отговорок, а также и лошадей Спасского, который ждет их с нетерпением и каждый раз о них спрашивает. Впрочем, не жди лошадей Спасского, чтобы отправить Любушку, а также всю сбрую на три дамских лошадей. И еще она просит не забыть послать письмо Носову к 1 мая. Я поручила Сашиньке, дорогой Дмитрий, попросить у тебя к тому же числу 200 рублей; если можешь их мне прислать, я тебе буду очень благодарна.

* (Здесь и далее выделенное курсивом в подлиннике подчеркнуто.)

Надеюсь, что ты сдержишь обещание и приедешь к нам в мае месяце, я приглашаю тебя в крестные отцы, так как именно к этому времени я рассчитываю родить. В ожидании удовольствия тебя увидеть, нежно тебя целую. Спешу кончить, чтобы пойти позавтракать. Сережу и тебя крепко-крепко целую. Брат Иван, говорят, в Зарайске? Точно ли?"

Опять усачевское дело. Привлекаются Жуковский, министр внутренних дел Д. Н. Блудов, министр юстиции Д. В. Дашков, с которыми Пушкин был знаком еще по "Арзамасу", Последний, конечно, мог помочь благоприятному рассмотрению дела. Милый "комиссионер" всячески старается помочь брату.

Пушкин - журналист. Нужна бумага, а денег нет. И тогда Наталья Николаевна договаривается с сестрами, чтобы они согласились отказаться от получения половины денег с Завода, а Пушкин будет вместо Дмитрия Николаевича доплачивать им деньги на содержание. Судя по последующим письмам сестер Гончаровых, где они торопят брата с высылкой им денег, этот вариант с оплатой бумаги не осуществился. Дмитрий Николаевич понял, что у Пушкина большие денежные затруднения и, по-видимому, посылал часть бумаги ему в долг. Но самый факт согласия сестер свидетельствует об их хорошем, теплом отношении к Пушкину: они прекрасно видели, что ему действительно не хватает денег.

Несколько ранее Александра Николаевна писала брату, чтобы он прислал Натали 200 рублей: приближался день рождения Пушкина, и Наталье Николаевне хотелось сделать ему подарок на свои деньги. Какая необыкновенная деликатность: она просит об этом не сама, через сестру, а здесь только напоминает, не говоря, зачем ей нужны эти 200 рублей...

И вот перед нами письмо от июля месяца. Его можно читать и перечитывать без конца, здесь каждое слово драгоценно. Если бы у нас было только одно это письмо, оно свидетельствовало бы, что Наталья Николаевна все видела, знала и понимала.

(Июль 1836 г. Каменный Остров)*

* (Там же, лл. 158-161.)

"Я не отвечала тебе на последнее письмо, дорогой Дмитрий, потому что не совсем еще поправилась после родов. Я не говорила мужу о брате Параши, зная, что у него совершенно нет денег.

Теперь я хочу немного поговорить с тобой о моих личных делах. Ты знаешь, что пока я могла обойтись без помощи из дома, я это делала, но сейчас мое положение таково, что я считаю даже своим долгом помочь моему мужу в том затруднительном положении, в котором он находится; несправедливо, чтобы вся тяжесть содержания моей большой семьи падала на него одного, вот почему я вынуждена, дорогой брат, прибегнуть к твоей доброте и великодушному сердцу, чтобы умолять тебя назначить мне с помощью матери содержание, равное тому, какое получают сестры и, если это возможно, чтобы я начала получать его до января, то есть с будущего месяца. Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам, и, следственно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна. И стало быть, ты легко поймешь, дорогой Дмитрий, что я обратилась к тебе, чтобы ты мне помог в моей крайней нужде. Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение; по крайней мере содержание, которое ты мне назначишь, пойдет на детей, а это уже благородная цель. Я прошу у тебя этого одолжения без ведома моего мужа, потому что если бы он знал об этом, то несмотря на стесненные обстоятельства в которых он находится, он помешал бы мне это сделать. Итак, ты не рассердишься на меня, дорогой Дмитрий, за то что есть нескромного в моей просьбе, будь уверен, что только крайняя необходимость придает мне смелость докучать тебе.

Прощай, нежно целую тебя, а также моего славного брата Сережу, которого я бы очень хотела снова увидеть. Пришли его к нам хотя бы на некоторое время, не будь таким эгоистом, уступи нам его по крайней мере на несколько дней, мы отошлем его обратно целым и невредимым.

Если Ваня с вами, я его также нежно обнимаю и не могу перестать любить несмотря на то, что он так отдалился от меня. Сашинька просит тебя, дорогой Дмитрий, прислать ей адрес Адамса в связи с долгом Жерку*. Не забудь про кучера; я умоляю Сережу уступить мне своего повара пока он ему не нужен, а как только он вернется на службу, если он захочет снова иметь его, я ему тотчас же его отошлю".

* (Адамс и Жерк - лица не установленные.)

По натуре скрытная, Наталья Николаевна на этот раз не могла молчать. Муж, дети, тяжелое материальное положение семьи - вот что заставило ее быть столь откровенной с братом. "Будь уверен, что только крайняя необходимость придает мне смелость докучать тебе",- пишет она. "Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю как вести дом". "...Ты легко поймешь, дорогой Дмитрий, что я обратилась к тебе, чтобы ты мне помог в моей крайней нужде". Она не просит, она умоляет брата увеличить ей содержание с помощью матери.

Еще в 1835 году Наталья Николаевна писала Наталье Ивановне о помощи, но получила отказ. "Право, стыдно, что мать ничего не могла для них сделать, - писала Екатерина Николаевна брату. - Это непростительная беззаботность, тем более, что Таша ей недавно об этом писала, а она ограничилась тем что дала советы, которые ни гроша не стоят". И все же, несмотря на отказ, Наталья Николаевна еще раз обращается к матери через брата, надеясь, что он сможет на нее повлиять. Письмо Натальи Николаевны уникально еще и потому, что впервые она сама говорит о своем отношении к Пушкину. "Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение". "Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами". Наталья Николаевна понимает, что в таком состоянии, в каком находится ее муж, он не может работать, а его литературный труд - единственная возможность обеспечить семью.

Как не вспомнить тут надуманную характеристику жены поэта, данную Щеголевым, который считал, что целью жизни Натальи Николаевны был лишь "светско-любовный романтизм"*.

* (Щеголев, с. 49.)

Это письмо также важно и тем, что подтверждает тягостное душевное состояние поэта в последний год его жизни. Причем свидетелем выступает не посторонний человек, а самый близкий, самый любимый, который разделяет его мысли и чувства. Наталья Николаевна старается сама помочь семье: "По крайней мере содержание, которое ты мне назначишь, пойдет на детей, и это уже благородная цель". Она считает несправедливым, что вся тяжесть содержания ее семьи падает на одного Пушкина, а родные ей почти не помогают. И она права. Холостой Иван Николаевич получал 7-10 и даже более тысяч в год только ради удовлетворения тщеславия Натальи Ивановны и Дмитрия Николаевича, гордившихся тем, что член их семьи служит в императорской гвардии. Сестрам выплачивалось по 4500 рублей в год, а Наталье Николаевне из доходов семьи выделялось, как уже упоминалось, только 1500 рублей. Не говоря уже о том, что она не получила никакого приданого и долг в 12 тысяч Пушкину так никогда и не был возвращен Гончаровыми.

Пушкин не знал об этом ее письме к Дмитрию Николаевичу, но еще в мае она, по-видимому, советовалась с ним вообще о своем намерении обратиться к брату с просьбой увеличить ей содержание. В письме Пушкина от 18 мая 183G года есть такое место:

"...Новое твое распоряжение касательно твоих доходов касается тебя, делай, как хочешь; хотя кажется лучше иметь дело с Дмитрием Николаевичем, чем с Натальей Ивановной. Это я говорю только dans l'interet de Mr Durier et Mde Sichler*, а мне все равно".

* (В интересах мсье Дюрье и мадам Снхлер (фр.). Дюрье - владелец модного магазина, Сихлер - модистка.)

Щепетильный Пушкин не мог, конечно, допустить, чтобы жена просила у родных на содержание детей, и, вероятно, Наталья Николаевна, зная это, не мотивировала так ему свое намерение просить у брата и матери назначить ей содержание, равное тому, что получали сестры.

И еще один момент, на который следует обратить внимание. В рассказах о Пушкине, записанных со слов Вяземских, не всегда достоверных, П. И. Бартеневым*, мы читаем: "Хозяйством и детьми должна была заниматься вторая сестра, Александра Николаевна". Это утверждение опровергается письмом Натальи Николаевны: именно она "ведет дом, занимается мелкими хозяйственными хлопотами", которыми не хочет беспокоить мужа. "Не забудь про кучера, - пишет она - ...я умоляю Сережу уступить мне своего повара пока он ему не нужен..."

* (П. И. Бартенев (1829-1912) - русский историк и археограф.)

Публикации Бартенева когда-то имели успех, им верили, ими пользовались в частности, чтобы доказать, что жену Пушкина интересовали только балы и вечера. Кстати, Бартенев не взял на себя труд проверить все то, что ему рассказывали Вяземские, в особенности Вера Федоровна, которая распространяла весьма нелестные слухи о семейной жизни Пушкиных. Однако в советское время к материалам Бартенева стали относиться осторожнее: в археографическом и текстологическом отношениях они не всегда были на должном уровне.

В августе сестры неожиданно получили письмо от Дмитрия Николаевича с сообщением о его женитьбе. Невестой его стала княжна Елизавета Егоровна Назарова. С этой красивой девушкой он познакомился в Туле, влюбился в нее, очень быстро сделал предложение. Там же и сыграли свадьбу.

(Начало августа 1836 г. Каменный Остров)*

* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 1, № 3252, лл. 162-165.)

"Ты не поверишь, дорогой Дмитрий, как мы все три были обрадованы известием о твоей женитьбе. Наконец-то ты женат, дай бог, чтобы ты был так счастлив, как ты того заслуживаешь, от всего сердца желаю тебе этого. Что касается моей новой сестрицы, я не сомневаюсь в ее счастье, оно всегда будет зависеть только от нее самой. Я рассчитываю на ее дружбу и с нетерпением жду возможности лично засвидетельствовать ей всю любовь, которую я к ней чувствую. Прошу ее принять от меня небольшой подарок и быть к нему снисходительной.

Я только что получила от тебя письмо, посланное после того, в котором ты мне сообщаешь о своей женитьбе, и тебе бесконечно благодарна за содержание, которое ты был так добр мне назначить. Что касается советов, что ты мне даешь, то еще в прошлом году у моего мужа было такое намерение, но он не мог его осуществить, так как не смог получить отпуск.

А с бумагой, которую ты мне прислал по делу Усачева, я, право, не знаю что делать, кому я должна ее показать, назови мне определенных лиц, тогда, если это мои знакомые, я тотчас же исполню твои поручения.

Скажи Сереже, что у меня есть кое-что в виду для него, есть два места, куда нам было бы не трудно его устроить; одно у Блудова, где мы могли бы иметь протекцию Александра Строганова, а другое у графа Канкрина, там нам помог бы князь Вяземский. Пусть он решится на одно из них, но я бы скорее ему посоветовала место у Канкрина, говорят, что производство там идет быстрее, меньше чиновников. Надо, чтобы он поскорее прислал мне свое решение, тогда я употреблю все свое усердие, чтобы добиться для него выгодной службы.

Муж просит меня передать его поздравления и рекомендуется своей новой невестке. Он тебя умоляет прислать ему запас бумаги на год, она у него кончается, и если ты исполнишь его просьбу, он обещает написать на этой самой бумаге стихи когда появится на свет новорожденный.

Прощай, нежно целую тебя, а также твою жену и Сережу с Ваней. Когда же повар и брат Параши? Мне кажется, судя по письму которое ты написал Катиньке, что ты рассчитываешь на моего мужа в отношении уплаты половины платежа. Сейчас у него нет ни копейки, я тебе за это ручаюсь.

Тетушка хочет написать тебе несколько строк.

Приписка Е. И. Загряжской

Поздравляю тебя, дорогой и славный Дмитрий. Я давно должна была бы это сделать, но была очень больна. Прими же мои самые горячие пожелания счастья, целую тебя от всего сердца".

Поздравление Натальи Николаевны нам кажется несколько сдержанным. Сестры Екатерина и Александра реагировали на это семейное событие более бурно, посвятив ему большие письма, а Наталья Николаевна уделила всего несколько строк, правда, достаточно теплых. Может быть, она боялась, будет ли брат счастлив с этой девушкой. В одном из писем Наталья Николаевна спрашивает Дмитрия, как отнеслась Наталья Ивановна к новой невестке. Но Елизавета Егоровна оказалась очень доброй женщиной, постоянно заботившейся впоследствии о больном Николае Афанасьевиче, как мы уже говорили, и даже Наталья Ивановна, судя по ее ласковым письмам, относилась к ней хорошо.

Дмитрий Николаевич, видимо, обещал сестре увеличить ей содержание, однако не очень торопится прислать - из-за свадебных расходов. Надо полагать, он написал Наталье Николаевне, что в их положении им надо уехать в деревню, в этом, вероятно, заключались его "советы".

(Сентябрь 1836 г. Каменный Остров)*

* (Там же, лл. 168-169.)

"А теперь между нами, дорогой брат. Я только что кончила письмо к твоей жене и начну свое письмо к тебе с того, что вымою тебе голову. Это так-то ты держишь слово, негодный братец, ты мне послал, не правда ли, мое содержание к 1 сентября? Ты забыл об этом, или тебе невозможно это сделать, в последнем случае я великодушно тебя прощаю. Но скажи мне пожалуйста можешь ли ты мне его прислать, я была бы тебе за это бесконечно признательна, деньги мне были бы так нужны. Впрочем я прошу об этом только если это тебя не стеснит, я была бы очень огорчена увеличить твои затруднения.

Недавно я получила письмо от матери, она кажется довольна своей невесткой. Сережа пишет, что ее первый прием был не из лучших, ты не знаешь почему? Вот что она говорит о моей сестрице (Елизавете, подразумевается): "Она очень приятной внешности, очень набожная, в ней мало светскости" (это намек на нас трех), "очень нежна со мной". Итак, кажется, она ею очень довольна. Напиши мне как ее здоровье и расположение духа, спокойнее ли она теперь; была ли она рада видеть вас на свои именины. Представил ли ты свою жену отцу и как он обошелся с нею. Словом, напиши мне как можно подробнее.

Спроси пожалуйста у сестрицы как она находит Августа, он верно очень ей надоедает. Сашинька просит тебя передать Августу, что очень невежливо не отвечать, когда ему делают честь и посылают письмо, может быть он думает, что на глупый вопрос не бывает ответа, но это его не касается; она к этому еще прибавляет эпитет долговязая свинья, который просит ему передать.

Прощай, сестры приказывают мне кончать письмо, им без меня скучно. Целую тебя, а также Сережу, пришли его ко мне поскорее. Ты должен скоро сюда приехать, не правда ли, но не вздумай явиться один, не забудь про жену. Мой муж обнимает тебя, он непременно напишет стихи твоему новорожденному. А когда же бумага?"

Итак, это последние дошедшие до нас письма Натальи Николаевны, написанные при жизни Пушкина. Пятнадцать писем, приведенные нами, написаны на протяжении пяти лет (1832-1836 гг.). И это обстоятельство является немаловажным. Они совершенно по-новому освещают облик жены поэта. Она становится нам ближе, понятнее, и по-иному звучат для нас пушкинские слова: "а душу твою люблю я еще более твоего лица".

Впереди еще много писем, писем женщины, пережившей страшную трагедию и перенесшей всю свою любовь к мужу на его детей, посвятившей им свою жизнь.

Но говоря о 1836 годе, нельзя обойти молчанием два пресловутых письма Дантеса, которых мы в нашей книге "Вокруг Пушкина" коснулись очень бегло. Поскольку эта книга посвящена Наталье Николаевне, остановимся на них подробнее.

В 1946 году, почти двадцать лет спустя после выхода книги П. Е. Щеголева "Дуэль и смерть Пушкина", в Париже французским писателем Анри Труайя*** в книге "Пушкин" впервые были опубликованы два письма Жоржа Дантеса к Луи Геккерну, уехавшему тогда в длительный отпуск за границу. Письма относятся к началу 1836 года. Они хранились в архиве Дантеса и были предоставлены Труайя, по его словам, потомками Дантеса. В них Дантес пишет, что он безумно влюблен в самую красивую женщину Петербурга и что она тоже его любит. Имени ее он не называет. Труайя пришел к выводу, что речь идет о Наталье Николаевне Пушкиной и, более того, что Дантес старался увлечь ее и сделать своей любовницей.

* (Труайя - настоящее имя Лев Тарасов.)

** (См.; Henri Troyat. Pouchkine. Edition Albin Michel. Paris, т. I. 465 с; т. II, 499 с.)

У нас в России об этой книге, а следовательно, и письмах стало известно год спустя. В письме к В. Д. Бонч-Бруевичу* 21 апреля 1947 года М. А. Цявловский сообщал: "Я даю еще очень интересный материал, извлеченный мною из вышедшей в прошлом году в Париже двухтомной биографии Пушкина, написанной неким Анри Труайя... В свою книгу Труайя включил ряд неопубликованных весьма интересных и даже, пожалуй, сенсационных документов, которые конечно должны стать известными русским пушкинистам"*.

* (См.: Архив Бонч-Бруевича В. Д., письма М. Цявловского к нему. Отдел рукописей Государственной ордена Ленина библиотеки СССР им. В. И. Ленина.)

* (В. Д. Бонч-Бруевич тогда был директором Литературного музея в Москве. Музей выпускал литературные сборники, в том числе "Звенья".)

Цявловский написал по этому поводу статью, напечатанную в "Звеньях" лишь после его смерти в 1951 году. В ней было почти все, что Труайя привел нового, относящегося к биографии Пушкина, и в первую очередь два указанных письма Дантеса. Приведем эти письма в переводе на русский язык Цявловским*.

* (См.: Цявловский М. А. Новые материалы биографии Пушкина.- Звенья, т. IX, с. 172.)

"Петербург, 20 января 1836 г.

Дорогой друг мой, я действительно виноват, что не ответил сразу на два добрых и забавных письма, которые ты мне написал, но видишь ли, ночью танцуешь, утром в манеже, днем спишь, вот моя жизнь последних двух недель, и предстоит еще столько же, но что хуже всего, это то, что я безумно влюблен! Да, безумно, так как я не знаю как быть; я тебе ее не назову, потому что письмо может затеряться, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге и ты будешь знать ее имя.

Но всего ужаснее в моем положении то, что она тоже любит меня и мы не можем видеться до сих пор, так как муж бешено ревнив: поверяю тебе это, дорогой мой, как лучшему другу и потому, что я знаю, что ты примешь участие в моей печали, но ради бога ни слова никому, никаких попыток разузнавать, за кем я ухаживаю, ты ее погубишь, не желая того, а я буду безутешен. Потому что, видишь ли, я бы сделал все на свете для нее, только чтобы ей доставить удовольствие, потому что жизнь, которую я веду последнее время, - это пытка ежеминутная. Любить друг друга и иметь возможность сказать об этом между двумя ритурнелями кадрили - это ужасно: я, может быть, напрасно поверяю тебе все это, и ты сочтешь это за глупости; но такая тоска в душе, сердце так переполнено, что мне необходимо излиться хоть немного. Я уверен, что ты простишь мне это безрассудство, я согласен, что это так; но я не способен рассуждать, хотя мне это было бы очень нужно, потому что эта любовь отравляет мне существование; но будь покоен, я осторожен и я был осторожен до такой степени, что до сих пор тайна принадлежит только ей и мне (она носит то же имя, как та дама, которая писала тебе обо мне, что она была в отчаянии, потому что чума и голод разорили ее деревни); ты должен теперь понять, что можно потерять рассудок от подобного существа, особенно когда она тебя любит! ...Вот почему у меня скверный вид, потому что, помимо этого, никогда в жизни я себя лучше не чувствовал физически, чем теперь, но у меня так возбуждена голова, что я не имею минуты покоя ни ночью, ни днем; это-то мне и придает больной и грустный вид, а не здоровье... До свиданья, дорогой мой, будь снисходителен к моей новой страсти, потому что тебя я также люблю от всего сердца".

"Петербург, 14 февраля 1836 г.

Дорогой друг, вот и масленица прошла, а с ней и часть моих мучений; в самом деле, кажется я стал немного спокойнее с тех пор, как не вижу ее каждый день; и потом всякий не может больше брать ее за руку, за талию, танцовать и говорить с нею, как это делаю я, и спокойнее, чем я, потому что у них совесть чище. Глупо, но оказывается, чему бы я никогда не поверил, что это ревность приводила меня в такое раздраженное состояние и делала меня таким несчастным. И потом, когда я ее видел в последний раз, у нас было объяснение. Оно было ужасно, но облегчило меня. Эта женщина, у которой обычно предполагают мало ума, не знаю дает ли его любовь, но невозможно внести больше такта, прелести и ума, чем она вложила в этот разговор; а его было очень трудно поддерживать, потому что речь шла об отказе человеку, любимому и обожающему, нарушить ради него свой долг; она описала мне свое положение с такой непосредственностью, так просто, просила у меня прощения, что я в самом деле был побежден и не нашел ни слова, чтобы ей ответить. Если бы ты знал, как она меня утешала, потому что она видела, что я задыхаюсь и что мое положение ужасно; а когда она сказала мне: я люблю вас так, как никогда не любила, но не просите у меня никогда большего, чем мое сердце, потому что все остальное мне не принадлежит, и я не могу быть счастливой иначе, чем уважая свой долг, пожалейте меня и любите меня всегда так, как вы любите сейчас, моя любовь будет вашей наградой; право, я упал бы к ее ногам, чтобы их целовать, если бы я был один, и уверяю тебя, что с этого дня моя любовь к ней еще возросла, но теперь это не то же самое: я ее уважаю, почитаю, как уважают и почитают существо, к которому вся ваша жизнь привязана. Но прости, мой дорогой друг, я начинаю письмо с того, что говорю о ней; но она и я это нечто единое, и говорить о ней это то же, что говорить обо мне, а ты укоряешь меня во всех письмах, что я недостаточно распространяюсь о себе. Как я уже говорил, я чувствую себя лучше, гораздо лучше, и начинаю дышать, слава богу, потому что моя пытка была невыносима; быть веселым, смеющимся на людях, при тех, которые видели меня ежедневно, тогда как я был в отчаянии, это ужасное положение, которого я и врагу не пожелаю..."

Не проанализировав должным образом эти письма, М. А. Цявловский сразу и безоговорочно сделал вывод: "В искренности и глубине чувства Дантеса к Наталье Николаевне на основании приведенных писем, конечно, нельзя сомневаться. Больше того, ответное чувство Натальи Николаевны к Дантесу теперь тоже не может подвергаться никакому сомнению. То, что биографы Пушкина высказывали как предположение, теперь несомненный факт". И крайнее раздражение Пушкина в этот период Цявловский объясняет тем, что поэт или "знал об объяснении Дантеса с Натальей Николаевной (от нее) или догадывался об этом".

Т. Г. Зенгер-Цявловская как-то в беседе с нами, когда мы были у нее, рассказывала, что после этих писем ее муж начал было писать книгу, в которой хотел "стереть в порошок Наталью Николаевну" (его слова), но не успел этого сделать.

Конечно, в то время не были известны письма Н. Н. Пушкиной, написанные как при жизни поэта, так и после его смерти. Они были найдены нами и в защиту жены Пушкина опубликованы в 1975-1980 годах в книгах "Вокруг Пушкина" и "После смерти Пушкина", и суждения о Наталье Николаевне в пушкиноведении в корне изменились.

В связи с этим многие исследователи и писатели критически отнеслись и к пресловутым письмам Дантеса*.

* (См. перечень литературы.)

Так например, для Д. Д. Благого во всей этой истории всего важнее то обстоятельство, что, хотя неизвестная дама и есть Н. Н. Пушкина и у нее было к Дантесу какое-то чувство, но она осталась верна своему долгу.

Сомнение в том, что Наталья Николаевна признавалась в любви к Дантесу и что он безумно любил ее, высказала и писательница Агния Кузнецова в книге "Моя Мадонна".

"...Но полно, было ли признание Натальи Николаевны ему, Дантесу, в своей любви, если действительно письма эти написаны о ней?.. Было ли что-нибудь, кроме жалости к нему, когда она верила в искренность его чувств?.. Можно ли не усомниться в его безумной самозабвенной любви к Наталье Николаевне, когда в то же время он женится на ее сестре или поддерживает самые нежные отношения с Идалией Полетикой?"

С. Л. Абрамович считает, что "письма влюбленного молодого человека всегда являются свидетельством, до крайности субъективным"... Поэтому "следует отнестись с сугубой осторожностью к его заявлениям, касающимся Н. Н. Пушкиной... Его слова "...она тоже меня любит..." свидетельствуют скорее о его самоуверенности, чем о реальном положении дел".

Рассмотрим подробнее эти письма. Прежде всего следует сказать, что они не изучены и не описаны Труайя с археографической точки зрения. Находились ли эти письма в конвертах - тогда должны иметь штемпели (дату, год, страну получения), или они были сложены (как тогда это делалось), а на последней странице письма, оставленной не заполненной, - адрес и опять-таки штамп и сургучная печать. Или на них нет никаких следов отправления и получения, нет и сгибов, а просто гладкие листы. Были ли они отправлены по обычной почте или по дипломатическим каналам? Какая бумага? Все это очень важно для подтверждения времени написания писем, а нам, увы, это неизвестно. Если никаких следов отправки и получения нет, то может возникнуть вопрос: а когда и зачем они написаны?

Теперь о содержании писем. Предположим, что речь идет о Наталье Николаевне. Автор письма сделал все, чтобы мы так думали.

Дантес пишет Геккерну о своей новой страсти, от которой он буквально сходит с ума. Новой? Он говорит, что эта тайна известна только ему и ей. Но о какой новой страсти и тайне может идти речь, если Геккерн-старший прекрасно знал о его настойчивом ухаживании за Пушкиной уже давно, и это не было тайной ни для Пушкина, ни для его родных, ни для великосветского общества. Пушкин писал в неотправленном ноябрьском письме Геккерну*: "Поведение вашего сына было мне полностью известно уже давно, и не могло быть для меня безразличным". Сестра поэта Ольга Сергеевна писала отцу: "Его страсть к Натали не была ни для кого тайной. Я прекрасно знала об этом, когда была в Петербурге, и я тоже над этим подшучивала". Широко известно свидетельство по этому поводу С. Н. Карамзиной, которая сообщала брату Андрею за границу, 8 июля 1836 года, что она встретила Дантеса на празднике в Петергофе: "Я шла под руку с Дантесом. Он меня забавлял своими шутками, своей веселостью и даже смешными припадками своих чувств (как всегда, к прекрасной Натали)"**.

* (Черновик письма.)

** (Пушкин в письмах Карамзиных. 1836-1837 гг. М. - Л., I960, с. 70. Далее сокращенно - Карамзины.)

Итак, в январе: "ради бога ни слова никому", в июле "смешные припадки чувств, как всегда, к прекрасной Натали".

Решающее свидание, наконец, по словам Дантеса, состоялось. Где? Где он мог столь бурно выражать свои чувства ("я задыхался"), а ведь он говорит, что они не были одни. Как могли присутствующие не заметить и волнения Натальи Николаевны, а она, конечно, волновалась бы при подобном разговоре.

Вся эта "романтическая" история кажется нам совершенно неправдоподобной. Это что-то в духе сентиментальных романов того времени и никак не укладывается в наше представление о кавалергарде. Если он был способен на такие высокие чувства ("...ради бога ни слова никому, ты ее погубишь, а я буду безутешен... Я бы сделал все на свете для нее... Я благоговею, я почитаю ее... Я упал бы к ее ногам, чтобы их целовать... Я ее уважаю, почитаю..."), то как это соотнести с его женитьбой и подлым, именно подлым, поведением в дальнейшем?

А Наталья Николаевна? Начнем издалека. Мы уже говорили о строгом воспитании сестер Гончаровых в семье. В одной из записных книжек гончаровского архива нами обнаружены записи о "Правилах жизни" для молодых девушек*. Приведем некоторые выдержки из этих правил, которые внушались девушкам в те времена:

* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 3, № 2610, в 2-х л.)

"Никогда не иметь тайны от той, кого господь дал тебе вместо матери и друга теперь, а со временем, если будет муж, то от него".

"Никогда никому не отказывать в просьбе, если только она не противна твоему понятию о долге".

"Старайся до последней крайности не верить злу или что кто-нибудь желает тебе зла".

"Старайся никогда не рассказывать ни про кого ничего дурного, исключая того, кто должен это знать".

"Не осуждай никогда никого ни голословно, ни мысленно, а старайся найти, если не оправдание, то его хорошие стороны, могущие возбудить жалость..."

Несомненно, что во многих случаях поведение Натальи Николаевны диктовалось этими правилами, которые она усвоила еще в юности.

Подавляющее большинство исследователей почему-то забывают о религиозности Натальи Николаевны. А религия играла большую роль в ее жизни, взглядах, поведении. Пушкин неоднократно в письмах к ней спрашивает ее, по-прежнему ли она молится, и просит не вставать на колени, когда она беременна. Во второй части книги из писем Натальи Николаевны мы узнаем о том, что молитва приносила ей облегчение в тяжелые минуты жизни.

Ей, конечно, не было безразлично ухаживание красивого кавалергарда, это льстило ей как женщине, возможно, вначале он ей и нравился. Но она любила мужа, отца ее детей, высоко ставила его талант, ценила как человека. Никогда не могла она сказать Дантесу, что любит его, зачем ей было лгать? Утешать его (если подобный разговор действительно состоялся) она могла, эта душевная женщина могла в данную минуту поверить его чувствам ("старайся найти, если не оправдание, то его хорошие стороны, могущие возбудить жалость"). Могла пожалеть его. Но цену этому человеку она уже знала, знала о его "двойном" ухаживании за ней и за сестрой. Могла ли Наталья Николаевна, будучи на шестом месяце беременности, признаваться в "вечной" любви Дантесу? В июле 1836 года она писала свое исключительное по важности письмо брату, где так тепло и заботливо говорит о муже. Пушкин писал своему ближайшему другу Павлу Воиновичу 10 января 1836 года, что он находит счастье и покой в семье. Как согласовать все это с тем, что говорит Дантес о чувствах Натальи Николаевны? Невозможно в это поверить.

Здесь нам хотелось бы высказать одно предположение. Письма производят впечатление какой-то нарочитости. (Что касается туманных указаний на имя дамы, то это, по нашему мнению, просто небольшой "камуфляж".) Чувства, выраженные в них, никак не соответствуют образу Дантеса ни в петербургский период его жизни, ни после. Француз был способен на страсть, на легкий "роман". Но ни в коем случае - на самоотверженную любовь. Что и доказал, преследуя любимую женщину после неожиданного брака с ее сестрой и хладнокровно убив ее мужа. (Версия о "кольчуге" теперь исследователями отвергается, но Дантес - под давлением Геккерна - мог быть способен и на это.)

Было ли это свиданием на самом деле? Зачем были написаны эти письма? Стиль писем, в особенности второго, совсем не кавалергардский. Дантесом ли написаны они (мы подразумеваем - черновики), в них как-то чувствуется женская рука. Невольно напрашивается мысль, что это еще одно звено в травле Пушкина. Не имелось ли в виду их использовать в определенный момент? Они написаны "со знанием дела", чтобы Наталью Николаевну можно было узнать сразу. Не приложила ли и здесь руку Идалия Полетика, о которой мы будем говорить далее, готовая на все, чтобы отомстить Пушкину?

Все движется, все изменяется, и возможно, что наше предположение найдет когда-нибудь документальное подтверждение в архивных материалах, в частности зарубежных.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2010-2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://a-s-pushkin.ru/ "A-S-Pushkin.ru: Александр Сергеевич Пушкин"