Библиотека
Произведения
Иллюстрации
Ссылки
О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

К истории гибели Пушкина

В нашу задачу не входит рассмотрение сложнейшей темы о дуэли и смерти Пушкина, которая, в сущности, и до наших дней имеет в себе много неясного и противоречивого, тем более что в свете новых материалов требует дополнительных исследований и новой интерпретации некоторых событий. Однако мы считаем необходимым, хотя бы кратко, восстановить в памяти читателей отдельные моменты этих трагических дней, уделив главное внимание Наталье Николаевне.

Были ли еще письма Натальи Николаевны в конце 1836 года и начале 1837 года? Несомненно, но до нас они не дошли. В них, надо полагать, ничего не было сказано о тех событиях, что назревали в доме Пушкиных. Скрытная Наталья Николаевна не могла даже с братом быть в данном случае откровенной.

Но в архиве Гончаровых нами обнаружено большое количество писем сестер Гончаровых*, некоторые из которых дают новые материалы к преддуэльному периоду и являются документами, заслуживающими внимания. Скажем здесь несколько слов о сестрах.

* (См.: Ободовская И., Дементьев М. Вокруг Пушкина.)

Наталья Николаевна надеялась выдать их замуж. Екатерина и Александра были похожи на младшую сестру, но меркли рядом с ней при ее необыкновенной красоте. "Они красивы, эти невестки, но ничто по сравнению с Наташей",- говорит Ольга Сергеевна, сестра поэта. Но, вероятно, причиной неуспеха девушек была не столько внешность, сколько бедность: обе были бесприданницами.

Как мы видели, сначала великосветское общество встретило их сдержанно. Но постепенно они с помощью сестры и тетушек стали часто посещать балы и вечера, где уже чувствовали себя свободнее.

Письма сестер за период осени 1835 года и зимы 1836 года отличаются от предшествующих прежде всего тем, что в них уже меньше жалоб на скуку. Они "довольно часто танцуют", каждую неделю катаются верхом в манеже.

"...Ну, Нина посмотрела бы ты на нас, так глазам не поверила, - пишет Екатерина Николаевна 4 декабря 1835 года гувернантке Нине Доля*,- так мы теперь часто бываем в большом свете, так кружимся в вихре развлечений, что голова кругом идет, ни одного вечера дома не сидим. Однако мы еще очень благоразумны, никогда не позволяем себе больше трех балов в неделю, а обычно - два. А здесь дают балы решительно каждый день, и ты видишь, что если бы мы хотели, мы могли бы это делать, но право, это очень утомительно и скучно, потому что если нет какой-нибудь личной заинтересованности, нет ничего более тривиального, чем бал. Поэтому я несравненно больше люблю наше интимное общество у Вяземских или Карамзиных, так как если мы не на балу или в театре, мы отправляемся в один из этих домов и никогда не возвращаемся раньше часу, и привычка бодрствовать ночью так сильна, что ложиться в 11 часов - вещь совершенно невозможная, просто не успеешь. Не правда ли, как это странно? А помнишь, в Заводе - как только наступало 9 часов - велишь принести свою лампу**, тогда как теперь это тот час, когда мы идем одеваться. Вот совершенно точное описание нашего времяпрепровождения, что ты на это скажешь? Толку мало, так как мужчины, которые за нами ухаживают, не годятся в мужья: либо молоды, либо стары".

* (Впервые частично в журнале "Звезда", 1964, № 8. Публикация М. Яшина. Здесь в переводе И. Ободовской.)

** (Это слово неразборчиво; по смыслу "лампа", "свеча".)

С семьей Карамзиных Пушкина связывала давняя дружба, еще с лицейских времен, и дом Карамзиных был для него, пожалуй, одним из самых приятных в Петербурге.

В одном из писем Екатерина Николаевна пишет, что "говорильные" вечера в светских гостиных им кажутся скучными. У Карамзиных же бывать они любили. Вероятно, их привлекали и содержательные, интересные беседы, которые там велись, а также возможность в более знакомой обстановке встречаться с нравившимися им мужчинами.

За Александрой Николаевной очень ухаживал Аркадий Осипович Россет, брат близкой знакомой Пушкиных Александры Осиповны Смирновой-Россет. С. Н. Карамзина писала брату 18 (30) октября 1836 года, что они вернулись с дачи, их вечера возобновились и все заняли в гостиной свои привычные места - "Александрина с Аркадием"*. Следовательно, ухаживание Россета началось еще раньше. В семье предполагали, что он сделает предложение. Но Россет имел тогда небольшой офицерский чин, был небогат и не рискнул жениться на бесприданнице. Александра Николаевна очень переживала неудавшийся роман. Мы узнали об этом не из ее писем, а из письма Натальи Николаевны от 1849 года, где она описывает, как Россет снова появился в их доме и какие с ним связывались надежды. Что касается Екатерины Николаевны, то о ней будем говорить далее.

* (Карамзины, с. 120.)

На лето 1836 года Пушкины и Гончаровы сняли дачу на Каменном Острове. Мы уже писали, что еще в январе Пушкин получил разрешение издавать литературный журнал. Таким образом, он оказался вынужденным летом жить в Петербурге или вблизи него в связи со своими издательскими делами.

На этот раз дача состояла из двух небольших домов, стоявших на одном участке. Очевидно, стремясь иметь спокойную обстановку для работы, Пушкин снял для себя и Натальи Николаевны отдельный дом, а дети, вероятно, жили вместе с сестрами Гончаровыми во втором доме. Возможно, что находившийся на этом же участке маленький флигель занимала Е. И. Загряжская; во всяком случае, она жила где-то недалеко, судя по письмам Пушкина и сестер.

В пушкинские времена Каменный Остров был местом отдыха петербургской знати. Парки, каналы, красивые дачи и дворцы придавали ему живописный вид: "Недалеко, у моста на Елагин остров, стоял Каменно-островский деревянный театр... В летний сезон 1836 года здесь выступала французская труппа. По вечерам площадь перед театром наполнялась экипажами. С окрестных дач и из города на спектакли съезжался бомонд Петербурга".

На противоположном берегу Большой Невки в летних лагерях стоял кавалергардский полк. Вероятно, именно в это время "молодой, красивый, дерзкий" Дантес посещал дачу Пушкиных - Гончаровых. По свидетельству современников, Екатерина была влюблена в него до безумия. Надо полагать, она постоянно встречалась с ним и в театре, и на пикниках, и на верховых прогулках. Это была все та же компания молодежи, что посещала зимою салон Карамзиных. Приведем некоторые выдержки из писем С. Н. Карамзиной и ее сестры, очень ярко рисующие характер этих увеселительных прогулок.

"Сегодня после обеда поедем кататься верхом с Гончаровыми, Эженом Балабиным и Мальцовым,- пишет 28 мая 1836 года Софья Николаевна, - потом будет чай у Катрин в честь Александры Трубецкой, в которую влюблены Веневитинов, Мальцов и Николай Мещерский. Завтра всей компанией устраивается увеселительная прогулка в Парголово в омнибусе"*. Более подробно о прогулке сообщает брату на следующий день Катрин Мещерская, сестра С. Н. Карамзиной.

* (Карамзины, с. 53.)

"...Мы получили разрешение владетельницы Парголово княгини Бутера на то, чтобы нам открыли ее прелестный дом, и мы уничтожили превосходный обед - пикник, привезенный нами с собой, в прекрасной гостиной, сверкающей свежестью и полной благоухания цветов. Николай Трубецкой взял на себя дорогостоящую поставку вин и исполнил это широко и щедро. Креман и Силлери* лились ручьями в горла наших кавалеров, которые встали все из-за стола более румяные и веселые, чем когда садились, особенно Дантес и Мальцов... Только в десять часов мы смогли оторваться от прелести упоительного вечера, от цветущих парголовских рощ и по дороге сделали остановку на даче княгини Одоевской, чтобы выпить чаю. Что до наших мужчин, то они вовсю угостились глинтвейном, который приготовил для них князь"**.

* (Марки французских вин.)

** (Там же, с. 56.)

Можно предположить, что подобные пикники и прогулки бывали в течение всего лета. Письма Екатерины Николаевны за этот период совершенно не говорят о ее увлечении Дантесом. А между тем именно тогда они часто встречались. Если бы это было обычное ухаживание, она, вероятно, поделилась бы этим с братом, но какая-то сложность обстановки заставляла ее молчать.

О Дантесе в пушкиноведении писалось много. Напомним читателю, что этот француз, сын эльзасского помещика, появился в России в конце 1833 года. Приехал делать карьеру и очень скоро преуспел в этом. В 1834 году он корнет, а с января 1836-го уже поручик кавалергардского полка, шефом которого была сама императрица. В мае 1836 года Дантеса усыновил голландский посланник Луи Геккерн, сыгравший впоследствии столь низкую роль в преддуэльных событиях. Дантес был красив, остроумен, имел веселый нрав. При помощи сильных покровителей его приняли при дворе, и он быстро вошел в петербургское высшее общество.

Многие женщины влюблялись в красавца кавалергарда, и он ухаживал за многими, но начиная с 1835 года стал больше, чем было принято в отношении замужней женщины, уделять внимание Наталье Николаевне. Это бросалось в глаза и вызывало в обществе разного рода слухи и сплетни. Чтобы как-то замаскировать свое увлечение Пушкиной, Дантес стал делать вид, что ухаживает за ее сестрой Екатериной. Екатерина Николаевна специально устраивала их встречи, чтобы постоянно видеться с ним.

В конце мая 1836 года Наталья Николаевна родила дочь Наталью и в течение месяца совсем не выходила из дому. В письме к Дмитрию Николаевичу от 25 июня Екатерина Николаевна пишет: "27 числа этого месяца состоятся крестины. Тетушка и Мишель Виельгорский будут восприемниками. В этот же день Таша впервые сойдет вниз, потому что до сих пор Тетушка не позволяла ей спускаться, хотя она вполне хорошо себя чувствует, из-за страшной сырости в нижних комнатах. Вчера она в первый раз выехала в карете, а Саша и я сопровождали ее верхом"*. Надо полагать, после тяжелых родов Наталья Николаевна этим летом в верховых прогулках сестер не участвовала. Поэтому они, как мы видим, чувствовали себя свободнее, выезжая в компании дам, любивших повеселиться.

* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 1, № 3252, лл. 121-122.)

В июле, как пишет брату Екатерина Николаевна, Острова были мало оживлены из-за маневров, происходивших в Красном Селе, в которых участвовали гвардейский и кавалергардский полки. 31 июля, перед окончанием маневров, офицеры гвардии устроили традиционный фейерверк, присутствовали императрица, петербургское высшее общество, дипломаты и иностранцы. Екатерина Николаевна описывает брату эту прогулку за город. С ними ездила и Наталья Николаевна. Был ли Пушкин, Екатерина Николаевна не упоминает, вероятно, нет, так как он был еще в трауре по матери. Возможно, с ними поехал Иван Николаевич, во всяком случае, дамы отправились туда не одни. Это не было принято.

В августе и начале сентября Дантес, видимо, снова бывал у Пушкиных и Гончаровых, встречался с ними на балах и в театре.

Двенадцатого сентября Пушкины и Гончаровы вернулись с дачи и поселились в новой квартире на Мойке.

"Дорогой отец, - пишет Пушкин Сергею Львовичу 20 октября 1836 года, - прежде всего вот мой адрес: на Мойке близ Конюшенного мосту в доме кн. Волконской. Я вынужден был покинуть дом Баташева, управляющий которого негодяй. Вы спрашиваете у меня новостей о Натали и о детворе. Слава богу, все здоровы. Не получаю известий о сестре, которая уехала из деревни больною. Ее муж выводит меня из терпения совершенно никчемными письмами... Лев поступил на службу и просит у меня денег; но я не в состоянии содержать всех; я сам в очень расстроенных обстоятельствах, обременен многочисленной семьей, содержу ее своим трудом и не смею заглядывать в будущее... Я рассчитывал побывать в Михайловском - и не мог. Это расстроит мои дела по меньшей мере еще на год. В деревне я бы много работал, здесь я ничего не делаю, а только исхожу желчью.

Прощайте, дорогой отец, целую ваши руки и обнимаю вас от всего сердца".

Нет сомнения, что в это время обстановка в семье Пушкиных была уже напряженной. Об этом свидетельствует известное письмо С. Н. Карамзиной от 19-20 сентября, описывающей свои именины, праздновавшиеся на даче в Царском Селе, на которых присутствовали и Пушкины, и Гончаровы. Приведем выдержки из этого письма.

"...В среду мы отдыхали и приводили в порядок дом, чтобы на другой день, день моего ангела, принять множество гостей из города; ...среди гостей были Пушкин с женой и Гончаровыми (все три - ослепительные изяществом, красотой и невообразимыми талиями), мои братья, Дантес, А. Голицын, Аркадий и Шарль Россет... Сергей Мещерский, Поль и Надина Вяземские... и Жуковский. ...Послеобеденное время, проведенное в таком приятном обществе, показалось очень коротким; в девять часов пришли соседи..., так что получился настоящий бал, и очень веселый, если судить по лицам гостей, всех, за исключением Александра Пушкина, который все время грустен, задумчив и чем-то озабочен. Он своей тоской и на меня тоску наводит. Его блуждающий, дикий, рассеянный взгляд с вызывающим тревогу вниманием останавливается лишь на его жене и Дантесе, который продолжает все те же штуки, что и прежде, - не отходя ни на шаг от Екатерины Гончаровой, он издали бросает нежные взгляды на Натали, с которой, в конце концов, все же танцевал мазурку. Жалко было смотреть на фигуру Пушкина, который стоял напротив них, в дверях, молчаливый, бледный и угрожающий. Боже мой, как все это глупо!"*

* (Карамзины, с. 109.)

Насколько правдиво описываются эти события Карамзиной, сказать трудно. Во всяком случае, всей трагичности переживаний Пушкина она не поняла. Софья Николаевна не видит ничего особенного в ухаживании Дантеса за Гончаровой, считая это обычным флиртом. В одном из писем она прямо пишет, что флирт придает остроту светской жизни. Поговорив о Пушкиных, она легко переходит к следующей теме, не придавая никакого значения подмеченному ею душевному состоянию поэта.

У нас нет оснований особенно доверять Карамзиной, женщине злоязычной и пристрастной, но доля правды, по-видимому, в ее словах есть: поведение Екатерины Гончаровой обращало на себя внимание. Влюбленная в Дантеса, она, очевидно, уже пренебрегала светскими приличиями и давала повод к всевозможным сплетням. Следует обратить внимание на слова С. Н. Карамзиной в этом письме: "...который продолжает все те же штуки, что и прежде". Значит, ухаживание Дантеса за Екатериной Гончаровой началось значительно раньше. В те времена такое настойчивое внимание молодого человека могло означать, что у него имеются серьезные намерения или он имеет какое-то право на это...

1836 год был очень трудным годом для Пушкина. Тяжелое моральное состояние, запутанность материальных дел - все угнетало поэта. К тому же наглое поведение Дантеса, который, демонстративно ухаживая за Екатериной Гончаровой, "не сводил глаз" с Натальи Николаевны, тревожило Пушкина. Не потому, что он не доверял своей жене, нет, он был в ней совершенно уверен, но его в высшей степени раздражало двусмысленное поведение Дантеса. Возможно, что до Пушкина доходили какие-то сплетни, распространяемые его врагами. Он не мог допустить, чтобы имя его жены было каким-либо образом связано с именем проходимца-кавалергарда.

События нарастали день за днем. 4 ноября Пушкин получил по городской почте анонимный пасквиль, оскорбительный для его чести и чести его жены. Уверенный, что это дело рук Геккернов, в тот же день он послал вызов на дуэль Дантесу. Вечером старик Геккерн был у Пушкина (Дантес находился на дежурстве) и просил у него отсрочки на 24 часа, то есть до возвращения Дантеса с дежурства. На другой день, 5 ноября, и затем 6 ноября Геккерн опять приезжал к Пушкину и получил от него согласие на двухнедельную отсрочку дуэли, то есть до 17-18 ноября.

И вот в свете всех этих событий письмо Екатерины Гончаровой от 9 ноября представляет исключительный интерес. Мы считаем необходимым остановиться на нем и привести выдержки, касающиеся преддуэльных событий.

"Петербург. 9 ноября 1836 г.*

* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 1, № 3252, лл. 125-126.)

Я сомневаюсь, что мое сегодняшнее письмо будет очень веселым, дорогой Дмитрий, так как я не только не нахожусь в веселом настроении, но наоборот, мне тоскливо до смерти, поэтому не ожидай, что тебе придется посмеяться над тем, что ты найдешь в этом письме. Я пишу тебе только для того чтобы поблагодарить за письмо, которое ты мне передал для Носова и в особенности попросить тебя прислать такое же к 1-му числу будущего месяца, так как я прошу тебя принять во внимание, что 6 декабря у нас день больших торжеств* и я вследствие моего положения вынуждена поневоле сделать некоторые приготовления к этому дню и мне совершенно необходимо получить деньги как раз к 1-му числу, малейшее запоздание может мне причинить большое и неприятное затруднение.

* (День именин Николая I.)

Я счастлива узнать, дорогой друг, что ты по-прежнему доволен своей судьбой, дай бог чтобы это было всегда, а для меня, в тех горестях, которые небу было угодно мне ниспослать, истинное утешение знать, что ты по крайней мере счастлив; что же касается меня, то мое счастье уже безвозвратно утеряно, я слишком хорошо уверена, что оно и я никогда не встретимся на этой многострадальной земле, и единственная милость которую я прошу у бога это положить конец жизни столь мало полезной, если не сказать больше, как моя. Счастье для всей моей семьи и смерть для меня - вот что мне нужно, вот о чем я беспрестанно умоляю всевышнего. Впрочем, поговорим о другом, я не хочу чтобы тебе, спокойному и довольному, передалась моя черная меланхолия..."

Дмитрий и Екатерина, как мы говорили выше, были очень дружны с детства. Судя по ее письмам к брату, она была с ним гораздо откровеннее, чем с сестрами. Не желая тревожить Дмитрия Николаевича своими печальными мыслями, стараясь владеть собою, Екатерина Николаевна начинает письмо с денежных и семейных дел, хотя и говорит, что ей "тоскливо до смерти". Из ее души вырывается крик отчаяния... Всего несколько строк, но они говорят о каких-то очень тяжелых переживаниях...

Что привело ее к мысли о смерти? В пушкиноведении давно известна версия о том, что Екатерина Гончарова была в связи с Дантесом до его сватовства и даже якобы забеременела от него. П. Е. Щеголев в книге "Дуэль и смерть Пушкина" опубликовал письмо матери к ней от 15 мая 1837 года, то есть после ее выхода замуж за Дантеса*.

* (Подлинник письма находится за рубежом.)

Наталья Ивановна пишет дочери:

"...Ты говоришь в последнем письме о твоей поездке в Парик; кому поручишь ты надзор за малюткой на время твоего отсутствия? Останется ли она в верных руках? Твоя разлука с ней должна быть тебе тягостна".

Основываясь на этом письме, точнее, на его дате, известный литературовед Л. Гроссман выдвинул версию, что дата рождения Матильды, старшей дочери Е. Н. Дантес-Геккерн, 19 октября 1837 года - фиктивная и что на самом деле она родилась в апреле 1837 года. Расхождение официальной даты рождения Матильды с предполагаемой, по Гроссману, требовало более веского обоснования, чем дата письма Н. И. Гончаровой, которая в конце концов могла быть и ошибочной.

В начале Наталья Ивановна пишет:

"Дорогая Катя, я несколько промедлила с ответом на твое последнее письмо, в котором ты поздравляла меня с женитьбой Вани; та же причина помешала мне написать тебе раньше. Свадьба состоялась 27 числа прошлого месяца... Все твои сестры и братья приезжали к свадьбе".

Прежде всего, кажется совершенно невероятным, чтобы в апреле 1837 года, будучи в трауре и глубоко переживая гибель мужа, Наталья Николаевна поехала на свадьбу. Но это наше предположение, а нужны документы. Таким документом могла бы быть точно установленная дата свадьбы Ивана Николаевича Гончарова.

В архиве Гончаровых нам удалось найти три документа, неопровержимо устанавливающие дату бракосочетания Ивана Гончарова. Это, во-первых, письмо самого Ивана Николаевича из Яропольца от 26 февраля 1838 года, в котором он сообщает Дмитрию Николаевичу, Наталье Николаевне и Александре Николаевне, жившим тогда в Полотняном Заводе, о своей помолвке с княжной Марией Мещерской. Приведем начало этого письма:

"Ярополец 26 февраля 1838 г.

Дорогие друзья брат и сестры!

Пишу вам всем вместе, так как я буду говорить только об одном предмете... Извещаю вас о моей женитьбе на княжне Марии Мещерской. Я не хочу распространяться об этом при помощи избитых фраз или изысканных выражений, которые многие употребляют извещая о подобном событии, скажу только, что вот уже три дня, как будущее мое решено"*.

* (Там же, № 3139, л. 58.)

Нами найдено также письмо Натальи Ивановны тоже из Яропольца от 28 февраля того же года, в котором она сообщает о женитьбе сына*. Несомненно, Иван Николаевич приехал в Ярополец просить у матери благословения на брак, и оба письма были отправлены оттуда одновременно. И наконец, третьим документом является запись в бухгалтерской книге расходов семьи Гончаровых за 1838 год, где значится, что 11 апреля этого года И. Н. Гончарову было выдано на свадьбу 3000 рублей ассигнациями**.

* (Там же, л. 11.)

** (Там же, № 3138.)

Свадьба состоялась 27 апреля 1838 года в Яропольце, о чем свидетельствуют письма Н. И. и И. Н. Гончаровых.

Таким образом, в свете этих новых материалов можно считать доказанным, что письмо Н. И. Гончаровой к дочери было написано 15 мая 1838 года. Что касается неправильной датировки его 1837 годом, то можно предположить, что или Наталья Ивановна ошиблась, или цифра "восемь" написана неясно, а надо сказать, что почерк у нее очень неразборчивый и иногда с трудом поддается расшифровке. Следовательно, версия о том, что Е. Н. Гончарова была беременна да брака, отпадает.

Письмо Екатерины Николаевны от 9 ноября - несомненно, реакция на вызов Пушкиным Дантеса на дуэль и последовавшие за этим события. Независимо от исхода дуэли она считает, что ее брак с Дантесом невозможен: "мое счастье уже безвозвратно утеряно"*. Чем можно объяснить ее отчаяние? Как бы оно ни было глубоко в тот момент, все же она могла предполагать, что когда-нибудь впоследствии встретит другого человека, с которым сможет связать свою судьбу. Однако, очевидно, это было невозможно. Невольно напрашивается мысль: если Екатерина Гончарова и не была беременна до брака с Дантесом, все же она была в связи с ним? Не в этом ли состояла тайна, разглашения которой так боялись и Жуковский, и Загряжская, и Геккерны?

* (Курсив наш. - И. О. и М. Д.)

Приведем несколько выдержек из конспективных заметок Жуковского о предполагаемой дуэли Пушкина.

"7 ноября. Я поутру у Загряжской. От нее к Геккерну... Открытия Геккерна... О любви сына к Катерине... О предполагаемой свадьбе... Мысль все остановить - возвращение к Пушкину. Les revelations*. Его бешенство..."**

* (Les revelations - откровения (фр.).)

** (Щеголев, с. 307.)

Если предположить, что Геккерн "открыл" Жуковскому тайну связи Дантеса с Екатериной, а Жуковский сообщил об этом ничего не подозревавшему Пушкину, то становится понятной его реакция на это "откровение": его бешенство.

Можно себе представить чувства поэта: он понимал, какой резонанс в обществе получила бы эта связь его свояченицы, - это бросило бы тень на его дом.

В недавно опубликованном письме графини С. А. Бобринской, подруги императрицы Александры Федоровны, занимавшей видное положение в придворных кругах, мы находим очень прозрачные намеки на обстоятельства, предшествовавшие свадьбе. Приведем некоторые выдержки из этого ее письма, адресованного мужу.

"...Никогда еще с тех пор, как стоит свет, не подымалось такого шума, от которого содрогается воздух во всех петербургских гостиных. Геккерн-Дантес женится! Вот событие, которое поглощает всех и будоражит стоустую молву... Он женится на старшей Гончаровой, некрасивой, черной* и бедной сестре белолицей, поэтичной красавицы жены Пушкина... ничем другим я вот уже целую неделю не занимаюсь, и, чем больше мне рассказывают об этой непостижимой истории, тем меньше я что-либо в ней понимаю. ...Под сенью мансарды Зимнего дворца тетушка плачет, делая приготовления к свадьбе. Среди глубокого траура по Карлу X видно одно лишь белое платье, и это непорочное одеянье невесты кажется обманом! Во всяком случае ее вуаль прячет слезы, которых хватило бы, чтобы заполнить Балтийское море. Перед нами разыгрывается драма, и это так грустно, что заставляет умолкнуть сплетни"**.

* ("Черной" - по-видимому "смуглой". - И. О. и М. Д.)

** (Востокова Н. Б. Пушкин по архиву Бобринских. - Прометей, № 10. М., 1974.)

И наконец, в письме А. Н. Карамзина к брату от 13 (25) марта 1837 года есть одна знаменательная фраза, относящаяся к Екатерине Геккерн: "...та, которая так долго играла роль сводни, стала в свою очередь любовницей, а затем и супругой"*.

* (Карамзины, с. 191; здесь дан не точный перевод слова "amante" (возлюбленная), это неверно: "amante" имеет значение "любовница".)

Таким образом, в настоящее время имеется несколько документов, подтверждающих правомерность этого предположения.

Не подлежит сомнению, что письмо Екатерины Гончаровой отражает и тяжелую, напряженную обстановку в доме Пушкина в эти дни. О пасквиле и о предполагаемой дуэли узнали и Наталья Николаевна, и Екатерина, и Александра, а также и Иван Николаевич Гончаров. Последний был немедленно послан сестрами в Царское Село за Жуковским. Семья волновалась.

В письме Екатерина Николаевна спрашивает брата: "Думаешь ли ты приехать и когда?" По-видимому, после 4 ноября Дмитрию Николаевичу было послано кем-либо из Гончаровых сообщение о событиях с просьбой приехать, а письмо Екатерины побудило его экстренно выехать в Петербург.

В архиве Гончаровых нами обнаружены документы, датирующие этот отъезд. В послужном списке Д. Н. Гончарова имеется запись о том, что ему был предоставлен отпуск: "...1836 г. с 14 ноября на 8 дней; в архив явился 27 ноября".

Надо полагать, Дмитрий Николаевич получил письмо сестры 12-13-го числа и в тот же день подал прошение об отпуске. Очевидно, он выехал 13 ноября и 17-го уже был в Петербурге.

Срочный выезд главы семьи Гончаровых в Петербург свидетельствует о том, насколько его взволновало письмо Екатерины Николаевны, дата же отъезда из Москвы, а следовательно, и прибытия в столицу косвенно позволяет датировать письмо Е. И. Загряжской, приводимое ниже.

Общеизвестно, какие усилия прилагали Жуковский, Загряжская, секунданты к тому, чтобы предотвратить дуэль. Тем более можно легко себе представить те бурные переживания, которые волновали всех в доме Пушкина. Несомненно, и Наталья Николаевна, и все Гончаровы старались повлиять на Пушкина. Не умоляла ли его и Екатерина Николаевна отказаться от дуэли?..

Приведем также чрезвычайно важное письмо к Пушкину его секунданта В. А. Соллогуба и ответ поэта. "Я был согласно Вашему желанию у г. д'Аршиака, чтобы условиться о времени и месте. Мы остановились на субботе, так как в пятницу я не могу быть свободен, в стороне Парголово, ранним утром, на 10 шагов расстояния. Г. д'Аршиак добавил мне конфиденциально, что барон Геккерн окончательно решил объявить о своем брачном намерении*, но удерживаемый опасением показаться желающим избежать дуэли, он может сделать это только тогда, когда между вами все будет кончено и Вы засвидетельствуете словесно передо мной или г. д'Аршиаком, что Вы не приписываете его брака расчетам, недостойным благородного человека.- Не имея от Вас полномочия согласиться на то, что я одобряю от всего сердца, я прошу Вас, во имя Вашей семьи, согласиться на это предложение, которое примирит все стороны. Нечего говорить о том, что г. д'Аршиак и я будем порукой Геккерна*. Соллогуб"**.

* (Курсив наш. - И. О. и М. Д.)

** (Соллогуб В. А. Воспоминания, М.-Л., МСМХХХ, с. 367.)

А вот ответ Пушкина:

"17 ноября 1836 г.

Я не колеблюсь написать то, что могу заявить словесно. Я вызвал г-на Ж. Геккерна на дуэль, и он принял вызов, не входя ни в какие объяснения. И я же прошу теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить считать этот вызов как бы не имевшим места, узнав из толков в обществе, что г-н Жорж Геккерн решил объявить о своем намерении жениться на мадемуазель Гончаровой после дуэли. У меня нет никаких оснований приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека.

Прошу вас, граф, воспользоваться этим письмом так, как вы сочтете уместным. Примите уверения в моем совершенном уважении. А. Пушкин".

Обращает на себя внимание, что намерение Дантеса жениться на Е. Гончаровой подчеркивается Соллогубом и является как бы главным мотивом отказа Пушкина от дуэли. П. Е. Щеголев писал по этому поводу: "Показать своим друзьям и знакомым Дантеса до нелепости смешным, заставив его под угрозой дуэли жениться на Е. Н. Гончаровой, - значило для Пушкина подорвать его репутацию в обществе". Но в свете новонайденных писем мы полагаем, что тут были другие, более веские причины. Пушкин пишет, что у него нет никаких оснований приписывать это решение соображениям, недостойным благородного человека. Не означает ли это, что всякий благородный человек должен жениться на девушке, с которой уже вступил в связь?

По поводу этого письма Пушкина А. Ахматова писала, что оно имело целью изобразить Дантеса трусом, под угрозой дуэли согласившегося жениться на обесчещенной им девушке, и что письмо компрометирует Екатерину*. Но можно ли представить себе, что Пушкин мог таким образом опозорить сестру своей жены, живущую у него в доме? Не компрометировать свояченицу, а защитить ее, побудив Дантеса жениться, - вот чего хотел добиться Пушкин этим письмом.

* (См.: Ахматова А. Гибель Пушкина.- Вопр. лит., 1973, № 3, Публикация Э. Герштейн.)

Итак, 17 ноября Пушкин послал Соллогубу письмо с отказом от дуэли. Далее события последовали одно за другим с невероятной быстротой. В тот же день Дантес сделал официальное предложение через Е. И. Загряжскую. Очевидно, днем 17-го приехал Д. Н. Гончаров. Вечером того же дня на бале у С. В. Салтыкова было объявлено о помолвке Е. Н. Гончаровой с бароном Ж. Дантесом-Геккерном...

Сохранилась недатированная записка Е. И. Загряжской к Жуковскому: "Слава богу, кажется все кончено. Жених и почтенной его Батюшка были у меня с предложением. К большому щастию за четверть часа пред ними приехал из Москвы старшой Гончаров и он объявил им Родительское согласие, и так все концы в воду"*.

* (Щеголев, с. 315.)

Все концы в воду... Эта загадочная фраза Загряжской до сих пор не расшифрована: какие концы - неизвестно, но они были! Трудно придумать какое-либо другое объяснение этим словам, кроме того, что наконец-то браком все будет "прикрыто"...

Известие о сватовстве Дантеса к Гончаровой вызвало большое удивление. Приведем несколько высказываний современников.

В письме Ольги Сергеевны Павлищевой к отцу от 24 декабря 1836 года мы читаем: "...По словам Пашковой, которая пишет отцу, эта новость удивляет весь город и пригород не потому, что один из самых красивых кавалергардов и один из наиболее модных мужчин, имеющий 70 000 рублей ренты, женится на мадемуазель Гончаровой,- она для этого достаточно красива и достаточно хорошо воспитана, - но потому, что его страсть к Наташе не была ни для кого тайной. Я прекрасно знала об этом, когда была в Петербурге, и я довольно потешалась по этому поводу; поверьте мне, что тут должно быть что-то подозрительное, какое-то недоразумение и что, может быть, было бы очень хорошо, если бы этот брак не имел места".

Анна Николаевна Вульф, соседка Пушкиных по Михайловскому, писала своей сестре, баронессе Евпраксии Вревской, 28 ноября того же года: "...Вас заинтересует городская новость: фрейлина Гончарова выходит замуж за знаменитого Дантеса, о котором вам Ольга наверное говорила, и способ, которым, говорят, устроился этот брак, восхитителен". 28 декабря Анна Николаевна сообщает подробности, передавая содержание полученного Пушкиным диплома. "Что касается других версий, я пока о них ничего не пишу, чтобы было о чем тебе рассказать при свидании"*.

* (ПС, вып. XXI-XXIII. Пт., 1915, с. 346-347.)

"Пушкин проиграет несколько пари, - пишет С. Н. Карамзина брату, - потому что он, изволите видеть, бился об заклад, что эта свадьба - один обман и никогда не состоится. Все это попрежнему очень странно и необъяснимо; Дантес не мог почувствовать увлечения, и вид у него совсем не влюбленный. Катрин во всяком случае более счастлива, чем он"*.

* (Карамзины, с. 151.)

Есть свидетельства, что Дантес пытался избежать женитьбы на Гончаровой и за две недели до своего сватовства к ней просил руки княжны Барятинской, но получил отказ*. В дальнейшем обстоятельства сложились так, что у него не было другого выхода: или дуэль, или женитьба. Высказывавшееся ранее некоторыми пушкинистами предположение, что Николай I приказал Дантесу жениться, никак пока документально не подтверждается. Но несомненно, что все препятствия (подданство, различие вероисповеданий, вопрос о том, что будущие дети будут католиками, и т. д.) были быстро устранены, и жениху и невесте было дано высочайшее разрешение на брак.

* (См.: Яшин М. Хроника преддуэльных дней. - Звезда, 1963, №8, с. 172.)

В конце декабря Пушкин писал отцу: "У нас свадьба. Моя свояченица Екатерина выходит за барона Геккерна, племянника и приемного сына посланника короля Голландского. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей нареченной. Шитье приданого сильно занимает и забавляет мою жену и ее сестер, но приводит меня в бешенство. Ибо мой дом имеет вид модной и бельевой мастерской".

Казалось бы, после официального объявления о помолвке все стало на свои места и наступила разрядка. Но этого не произошло: положение продолжало оставаться напряженным.

Геккерны не бывали у Пушкиных. Дантес, по свидетельству Данзаса, приезжал со свадебным визитом, но не был принят. Екатерина Николаевна встречалась с женихом у Загряжской и в свете. Дантес разыгрывал влюбленного, по крайней мере в письмах к своей невесте. Но вряд ли Екатерина Николаевна обманывалась этими письмами. Как женщина неглупая и волевая, она умела владеть собой, и никто из посторонних не догадывался о том, что думает и чувствует на самом деле. Об этом свидетельствуют два ее письма к брату от 18 ноября и 3 декабря. Она "со смертельным нетерпением" ждет конца всей предсвадебной суматохи, считает оставшиеся дни и все же до конца не верит в реальность этой свадьбы, которая состоится, "если бог поможет". Чтобы придать своему бракосочетанию вид обычной счастливой свадьбы, она хочет присутствия на ней всех членов ее семьи.

Десятого января 1837 года свадьба все же состоялась. Венчание ввиду различия вероисповеданий жениха и невесты было совершено дважды: в римско-католической церкви св. Екатерины и в православном Исаакиевском соборе. На бракосочетании со стороны невесты присутствовали Е. И. Загряжская, Наталья Николаевна, Александра Николаевна, Дмитрий и Иван Гончаровы. Пушкина не было, а Наталья Николаевна уехала сразу после венчания и не была на свадебном обеде, который дал в честь новобрачных граф Г. А. Строганов, двоюродный дядя сестер Гончаровых. Он и жена его были посажеными отцом и матерью Екатерины Николаевны. Дмитрий и Иван Гончаровы на обеде также не присутствовали. Братья не нанесли визита тетушке Загряжской, которая, как мы это увидим из письма Александры Николаевны, очень бурно реагировала на поступок племянников. Здесь тоже несомненно есть какая-то связь. Не обвиняла ли ее семья Гончаровых в том, что, заменяя в Петербурге сестрам мать, она не сумела предотвратить события?

Чем объяснить внезапный отъезд после свадьбы братьев Гончаровых, даже не простившихся с сестрой? Было ли это следствием нежелания Дмитрия Николаевича вести какие-либо дальнейшие переговоры по поводу денег? Или они хотели избежать свадебного обеда у Строгановых, который состоялся в день их отъезда? Надо полагать, здесь были какие-то очень серьезные обстоятельства, возможно связанные с самой Екатериной Николаевной, вынудившие их так поступить.

Отъезд братьев и обидел и взволновал Екатерину Николаевну. Но она спешит примириться с ними, в особенности с Дмитрием, от которого зависела материально. Екатерина Николаевна старается уверить братьев, что счастлива, и вместе с тем признает, что это счастье не может долго длиться. Даже Александру Николаевну она пытается ввести в заблуждение, но та слишком проницательна и под внешним спокойствием ее видит другие чувства.

П. Е. Щеголев говорит: "Прямо не можешь себе и представить ту трагедию, которая разыгралась около баронессы Дантес-Геккерн и которой, кажется, только она одна в своей ревнивой влюбленности в мужа не хотела заметить или понять". В свете новых материалов можно сказать, что это было не так. Неверие в свое счастье в будущем даже после свадьбы продолжало тревожить ее, являясь отголоском ее прежних тяжелых переживаний. Предчувствие какой-то катастрофы, неуверенность в своем положении, боязнь потерять хотя бы видимость счастья и благополучия - вот что, по собственному признанию Екатерины Николаевны, отравляло ей жизнь. Не могла она не чувствовать всю ложь и фальшь внешне любезного отношения старика Геккерна, не могла не понимать, что Дантеса заставили на ней жениться.

Но и совершившийся брак не внес существенных изменений в отношения обоих семейств. Более того - они ухудшились. Геккернов не принимали у Пушкиных; как мы теперь знаем из публикуемых писем, не бывала в их доме и Екатерина Николаевна. Молодожены поселились в доме Голландского посольства на Невском. "На следующий день"*, вчера, я была у них,- пишет С. Н. Карамзина.- Ничего не может быть красивее, удобнее и очаровательно изящнее их комнат, нельзя представить себе лиц безмятежнее и веселее, чем их лица у всех троих, потому что отец является совершенно неотъемлемой частью как драмы, так и семейного счастья. Не может быть, чтобы все это было притворством: для этого понадобилась бы нечеловеческая скрытность, и притом такую игру им пришлось бы вести всю жизнь! Непонятно"**.

* (После свадьбы.)

** (Карамзины, с. 153.)

Это письмо - яркий пример того, как осторожно нужно подходить к свидетельствам Карамзиной. Письма Екатерины и Александры от января 1837 года подтверждают это: "Все кажется довольно спокойным". Кажется. Но под внешним спокойствием и беззаботностью идет другая жизнь, тайная...

Перед свадьбой Дмитрий Николаевич имел разговор со старшим Геккерном: обсуждались вопросы о приданом и ежегодном "пенсионе" Екатерине Николаевне. Гончаров имел неосторожность обещать выплачивать ей 5000 рублей в год.

Последнее письмо Александры Николаевны не имеет даты, но оно, несомненно, написано всего за несколько дней до дуэли, может быть, даже за день-два.

"(22-24 января 1837 г. Петербург)*

* (ЦГАДА, ф. 1265, оп. 1, № 3252, лл. 188-193.)

Я очень виновата перед тобой, дорогой брат Дмитрий; обещав тебе написать о том, что нового происходит в нашей милой столице, я не была аккуратна в исполнении этого обещания. Но, видишь ли, не было никакого достопримечательного события, ничего, о чем стоило бы упоминать, вот я и не писала. Теперь, однако, меня мучает совесть вот почему я и принимаюсь за письмо, хотя и затрудняюсь какие новости тебе сообщать.

Все кажется довольно спокойным. Жизнь молодоженов идет своим чередом; Катя у нас не бывает, она видится с Ташей у Тетушки и в свете. Что касается меня, то я иногда хожу к ней, я даже там один раз обедала, но признаюсь тебе откровенно, я бываю там не без довольно тягостного чувства. Прежде всего я знаю, что это неприятно тому дому, где я живу, а во-вторых мои отношения с дядей и племянником не из близких; с обеих сторон смотрят друг на друга несколько косо, и это не очень-то побуждает меня часто ходить туда. Катя выиграла, я нахожу, в отношении приличия, она чувствует себя лучше в доме, чем в первые дни: более спокойна, но, мне кажется, скорее печальна иногда. Она слишком умна, чтобы это показывать и слишком самолюбива тоже; поэтому она старается ввести меня в заблуждение, но у меня, я считаю, взгляд слишком проницательный, чтобы этого не заметить. В этом мне нельзя отказать, как уверяла меня всегда Маминька, и тут она была совершенно права, так как ничто от меня не скроется.

Надо также сказать тебе несколько слов о Тетушке. В день вашего отъезда был обед у Строгановых, и вот она к нам заезжает совершенно вне себя, чуть ли не кричит о бесчестьи; с большим трудом Таше удалось ее успокоить, она ничего не хотела слушать, говоря, что это непростительно. Вот ее собственные слова: "Как, два мальчика живут четыре дня в городе, не могут на минутку забежать к тетки". Я слышала это из своей комнаты, так как скажу тебе между нами, когда я могу ее избежать, я это делаю так часто, как только возможно. Конец разговора я уже не помню, все что мне известно это то, что вам здорово досталось. С того дня я не слышала, чтобы она о вас упоминала*.

* (Здесь в подлиннике пропущены две внутренние страницы почтового листка. На обеих посредине написана нижеследующая фраза.)

Не читай этих двух страниц, я их нечаянно пропустила и там может быть скрыты тайны, которые должны остаться под белой бумагой*.

* (Далее А. Н. продолжает на обороте листа.)

Вот тебе сплетни, впрочем, стоит только мне заговорить о моей доброй Тетушке, как все идет как по маслу.

Что касается остального, то что мне сказать? То, что происходит в этом подлом мире мучает меня и наводит ужасную тоску. Я была бы так счастлива приехать отдохнуть на несколько месяцев в наш тихий дом в Заводе. Теперь у меня больше опыта, ум более спокойный и рассудительный, и я полагаю лучше совершить несколько безрассудных поступков в юности, чтобы избежать их позднее, тогда с ними покончишь, получив урок, иногда несколько суровый, но это к лучшему.

Таша просит передать тебе, что твое поручение она исполнила (я подразумеваю покупку набойки), но так как у ее горничной было много работы в последнее время, она не могла начать шить; она это сделает непременно. Что касается иностранного журнала, то Таша рассчитывает подписаться на него сегодня.

Пушкин просит передать, что если ты можешь достать для него денег, ты окажешь ему большую услугу.

Итак, прощай дорогой и добрый братец, я уже не знаю о чем больше писать и поэтому кончаю до следующего раза, когда соберу побольше сплетен. Нежно тебя целую и позволяю себе то же в отношении моей невестки, которой прошу передать тысячу приветов. Скажи Ване, что я ему напишу завтра, или послезавтра, мне надо немного привести в порядок свои мысли. А покаместь целую тебя крепко, крепко. Если Сережа у вас, поцелуй его также за меня".

Письмо это очень важно как по своему содержанию, так и по тому, что оно позволяет нам по-новому судить об отношении самой Александры Николаевны ко всем происходящим событиям. Уезжая, Дмитрий Николаевич просил сестру писать ему: он, очевидно, не был спокоен, несмотря на то что свадьба, казалось бы, положила конец всем драматическим переживаниям последних месяцев. Но Александра Николаевна хотя и выполняет его просьбу - пишет ему, однако она далеко не откровенна и умалчивает о многом, вернее - о главном. Письмо написано в смятении чувств; она пропускает две внутренние страницы почтового листка не нечаянно, как она говорит, а потому, что она нервничает.

Рассмотрим это письмо подробнее.

Впервые из этого письма мы узнаем об отношении Александры Гончаровой к Геккернам. "Я бываю там не без довольно тягостного чувства, - пишет она, - мои отношения с дядей и племянником не из близких".

Совершенно в другом свете рисуется нам и присутствие Александры Николаевны на обеде у Геккернов, в чем ее всегда упрекали. Базировалось это утверждение на письме Густава Фризенгофа, ее мужа, который со слов самой Александры Николаевны в 1887 году писал ее племяннице, А. П. Араповой: "Ваша тетка перед своим чрезвычайно быстрым отъездом на Завод после катастрофы была у четы Геккерн и обедала с ними. Отмечаю это обстоятельство, ибо оно, как мне кажется*, указывает, что в семье и среди старых дам, которые постоянно находились там и держали совет, осуждение за трагическую развязку падало не на одного только Геккерна, но, несомненно, также и на усопшего"**.

* (Курсив наш. - И. О. и М. Д.)

** (Гроссман Л. П. Женитьба Дантеса. - Красная нива, 1929, № 24.)

До сих пор эти строки письма рассматривались как подтверждение того факта, что Александра Николаевна обедала у Геккернов после дуэли, а вторая часть отрывка как бы указывает на то, что и она находилась в числе осуждавших Пушкина.

Здесь следует сказать, что, во-первых, совершенно невозможно предположить, что Александра Николаевна обедала у Геккернов после дуэли ("после катастрофы"). Во-вторых, имеет место одна неточность. Мы сверили русский текст письма с французским подлинником Фризенгофа и обнаружили там две запятые, которые меняют смысл фразы. "Ваша тетка, перед своим чрезвычайно быстрым отъездом на Завод после катастрофы, была у четы Геккерн и обедала с ними". Таким образом, отъезд на Завод выделен, это было после обеда. Да и не могло быть никакой "четы" - Дантес был арестован.

Мы полагаем, что если Александра Николаевна и посещала сестру после свадьбы и обедала там один раз до дуэли, то это было не по причине ее влюбленности в Дантеса, как утверждают некоторые пушкинисты, а в силу родственных отношений к сестре и желания как-то морально поддержать ее в первые дни ее новой жизни. И бывала она там редко, "не без довольно тягостного чувства".

Александра Николаевна несомненно знала всю подноготную этой "невероятной" свадьбы, видела наглое поведение Дантеса и после 10 января, ее мучает "то, что происходит в этом подлом мире". Это знаменательные слова, свидетельствующие о ее отношении к событиям.

Судя по письму и зная ее глубокую и искреннюю любовь к Наталье Николаевне, Александра Николаевна была на стороне Пушкиных, но в этот момент не нашла в себе мужества решительно порвать с домом Геккернов. Может быть, она надеялась, что со временем все уладится, во всяком случае она, вероятно, пыталась что-то сделать в этом отношении. Она сознательно умалчивает о том, что же происходило в это время в семье Пушкиных. А между тем обстановка с каждым днем все больше обострялась. Приведем несколько высказываний современников, рисующих, как назревали трагические события.

Н. М. Смирнов, хороший знакомый Пушкина, дружески к нему относившийся, писал в своих воспоминаниях: "Поведение же его* после свадьбы дало всем право думать, что он точно искал в браке не только возможности приблизиться к Пушкиной, но также предохранить себя от гнева ея мужа узами родства. Он не переставал волочиться за своею невесткою; он откинул даже всякую осторожность, и казалось иногда, что насмехается над ревностью непримирившегося с ним мужа. На балах он танцевал и любезничал с Натальею Николаевною, за ужином пил за ее здоровье, словом довел до того, что все снова стали говорить про его любовь. Барон же Геккерен стал явно помогать ему, как говорят, желая отомстить Пушкину за неприятный ему брак Дантеса"**.

* (Дантеса.)

** (А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т, II, М., 1974, с. 241. В дальнейшем сокращенно: ПВС, 1974.)

Князь П. А. Вяземский так характеризует обстановку: "Это новое положение, эти новые отношения мало изменили сущность дела. Молодой Геккерн продолжал в присутствии жены подчеркивать свою страсть к г-же Пушкиной. Городские сплетни возобновились, и оскорбительное внимание общества обратилось с удвоенной силою на действующих лиц драмы, происходящей на его глазах. Положение Пушкина сделалось еще мучительнее; он стал озабоченным, взволнованным, на него тяжело было смотреть. Но отношения его к жене от того не пострадали. Он сделался еще предупредительнее, еще нежнее к ней"*.

* (Щеголев, с. 118.)

Приведем для сравнения описание все той же С. Н. Карамзиной вечера в доме Екатерины Мещерской (за два дня до дуэли).

"В воскресенье у Катрин было большое собрание без танцев: Пушкины, Геккерны (которые продолжают разыгрывать свою сентиментальную комедию к удовольствию общества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя - это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет, а чтобы ни одной из них не оставаться без своей роли в драме, Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьезно в нее влюблен и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу - по чувству. В общем все это очень странно...)"*.

* (Карамзины, с. 165.)

Софья Карамзина и тут не увидела за всеми переживаниями действующих лиц ничего, кроме "сентиментальной комедии". Она совершенно не поняла душевного состояния поэта, с поразительным легкомыслием высказывая свои суждения о его отношениях к Александре Николаевне. Один из пушкинистов М. Яшин так комментировал письмо Карамзиной: "С. Н. Карамзина не могла делать вывода о влюбленности Пушкина в Александрину по этому конкретному случаю. Поведение Александрины меньше всего можно назвать кокетством. С человеком, находящимся в раздражении, не кокетничают. Александрина старалась отвлечь внимание Пушкина от Дантеса"*. Это замечание совершенно справедливо.

* (Звезда, 1964, № 8, с. 186.)

В пушкиноведении давно известна версия о том, что Александра Гончарова была влюблена в Пушкина и даже якобы состояла с ним в связи. Версию эту в свое время выдумали враги Пушкина, всеми силами стремившиеся очернить поэта и его жену. И, несмотря на всю чудовищность подобного обвинения Пушкина, несмотря на совершенную недостоверность и несостоятельность приводимых "доказательств", ее долгие годы поддерживали некоторые пушкиноведы, и только за последнее время были опубликованы исследования, ее опровергающие. Но одновременно с этим появилась другая, совершенно противоположная точка зрения, утверждающая, что Александра Гончарова ненавидела Пушкина и, более того, была влюблена в Дантеса!*

* (См.: Ахматова А. Александрина. - Звезда, 1973, № 2; Ее же. Гибель Пушкина.- Вопр. лит., 1973, № 3. Публикация Э. Герштейн.)

Опубликованные нами письма не дают никаких оснований для подобных утверждений, наоборот, их опровергают. Глубокая и нежная дружба связывала Наталью Николаевну и Александру Николаевну в течение всей их жизни.

Письма А. Н. Гончаровой нигде не говорят о ее плохом отношении к поэту. Она искренне признательна Пушкину за его заботы о ней во время болезни; через нее постоянно передаются его просьбы к Д. Н. Гончарову (о лошади и седле, о бумаге, о деньгах и т. д.); именно в ее письмах мы встречаем упоминания о детях Пушкиных. Но из этого никак нельзя сделать вывода о ее влюбленности в поэта. По-видимому, благодаря своей близости к младшей сестре Александра Николаевна больше принимала участия в семейных делах Пушкиных. Однако не настолько, чтобы приписывать ей роль хозяйки и воспитательницы детей, как говорят некоторые исследователи.

Что касается версии о влюбленности Александры Николаевны в Дантеса, появившейся в недавнее время, то она базировалась главным образом на одной фразе из ее письма от 1 декабря 1835 года, опубликованном в 1964 году*. Описывая катание верхом в манеже в большой великосветской компании, она говорит и о Дантесе. В этой публикации была такая фраза: "...кавалеры: Валуев, образцовый молодой человек Дантес - кавалергард, А. Голицын - артиллерист" и т. д. Однако при внимательном исследовании подлинника оказалось, что эта фраза была неправильно прочитана: после слов "образцовый молодой человек" (в нашем переводе "примерный молодой человек") стоит запятая, следовательно, они относятся к Валуеву, а не к Дантесу. К тому же известно, что Валуева называл "примерным молодым человеком" Николай I, и этот эпитет, о котором знал, очевидно, и Дмитрий Гончаров, приведен Александрой Николаевной, несомненно, в ироническом плане, поэтому она и подчеркнула его. Таким образом, Дантес просто упоминается и никак не выделяется среди других офицеров. Утверждение о ее влюбленности в Дантеса опровергается еще одним, весьма веским документом - письмом Натальи Николаевны (мы уже о нем говорили), в котором она пишет, что Александра Николаевна любила совсем другого человека - Аркадия Осиповича Россета.

* (См.: Звезда, 1964, № 8.)

Как мы уже говорили, женитьба Дантеса не принесла улучшения во взаимоотношениях двух семейств. Наоборот, Дантес возобновил свои дерзкие ухаживания за Натальей Николаевной, не спускал с нее глаз, приглашал на танцы, от чего она не могла отказаться, не желая вызвать толки в обществе, где за ними следили сотни враждебных глаз. И Дантес, и Геккерн распространяли слухи о том, что Дантес якобы женился, чтобы спасти репутацию Натальи Николаевны, что Пушкин находится в преступной связи со своей свояченицей Александрой Николаевной. Пушкин получал анонимные письма. Слухи эти муссировались в великосветских салонах министра иностранных дел К. В. Нессельроде (его жена была ярым врагом поэта), Уварова и других, к числу которых относятся, к сожалению, и некоторые члены семьи Карамзиных...

Все это глубоко волновало поэта, он не мог вынести, чтобы имя его и его жены служило предметом гнусных сплетен. В каком состоянии он находился, мы видим из свидетельств Смирнова и Вяземского.

"Злословие, - говорит сам Пушкин, - даже без доказательств оставляет почти вечные следы. В светском уложении правдоподобие равняется правде, а быть предметом клеветы - унижает нас в собственном мнении"*. Накопилось ли это все постепенно или было еще какое-то неизвестное нам обстоятельство, переполнившее чашу терпения? Секундант Пушкина Данзас вспоминает: "Зная как все эти обстоятельства были неприятны для мужа, Наталья Николаевна предлагала ему уехать с нею на время куда-нибудь из Петербурга; но Пушкин, потеряв всякое терпение, решил кончить иначе". 26 января он послал известное письмо Луи Геккерну. Вот оно.

* (Пушкин, т. VIII, с. 39.)

"Барон!

Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.

Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына.

Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах двора нашего и вашего, к чему я имел и возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещевания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой и еще того менее - чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец.

Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга

Александр Пушкин"*.

* (Перевод с французского, опубликованный в Полн. собр. соч А. С. Пушкина. М., 1937-1949.)

Это в высшей степени оскорбительное письмо, конечно, не предполагало иной реакции со стороны Геккернов, как вызов на дуэль. Пушкин сознательно шел на это.

В тот же день Геккерн через атташе французского посольства виконта д'Аршиака отправил Пушкину формальный вызов; внизу стояла приписка Дантеса: "Прочтено и одобрено мною". Как посол иностранного государства Геккерн не мог сам принять вызов, это навсегда испортило бы его карьеру.

Здесь необходимо обратить внимание читателя на одно обстоятельство, имеющее немаловажное значение.

Все мы неоднократно перечитывали это пушкинское письмо. Но вот однажды, просматривая его еще раз, мы вдруг удивились несоответствию начала и конца одной фразы, относящейся непосредственно к Наталье Николаевне: "...и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном".

О "великой и возвышенной страсти" Дантеса Пушкин писал, несомненно, иронически, зло (Д. Д. Благой: "явно саркастически"), но как сочетать это с каким-то чувством Натальи Николаевны в начале фразы? Мы посмотрели еще раз французский текст и пришли к выводу, что здесь имел место неточный, а скорее, неверный перевод, сделанный, возможно, с позиций отрицательного тогда отношения ученых к жене Пушкина. Вот этот текст.

"...et que l'emotion que peut-etre avait - elle ressentie pour cette grande et sublime passion, s'eteignit dans le mepris le plus calme et le degout le mieux merte".

Ни в одном словаре слово "emotion" не переводится как "чувство", оно означает - волнение, смущение. Точно так же глагол "ressentir" - это не вызывать, а ощущать, испытывать. Необходимо также обратить внимание на употребленное Пушкиным время plus-que-parfait (давно прошедшее, бывшее раньше) - avait ressentie. В свете этих уточнений фраза выглядит совсем иначе: "...и то волнение (смущение) , которое она, быть может, испытывала раньше при виде этой великой и возвышенной страсти, угасло... (и т. д.)*.

* (Перевод И. М. Ободовской.)

Мы обратились к работам других пушкинистов. И обнаружили, что слова emotion и ressentie переведены иначе. Так, у Щеголева* эта фраза переводится "и ощущение, которое бы она могла иметь к этой сильной и высокой страсти...", а у Н. В. Измайлова** "и участие, быть может чувствовавшееся ею к такой великой и возвышенной страсти...", и, наконец, у В. Вересаева emoton переводится как "душевное движение"***. Кстати сказать, все они не обратили внимания на plus-que-parfait, которое, мы считаем, следует учитывать.

* (См.: Щеголев, с. 132.)

** (См.: Щеголев, с. 132.)

*** (Вересаев В. В. Пушкин в жизни. М.-Л., 1932, с. 253.)

Мы полагаем, наше уточнение перевода имеет большое значение, поскольку эта фраза может быть понята так, что якобы сам Пушкин говорил о чувстве своей жены к Дантесу, чего на самом деле не было.

Разумеется, двухлетнее настойчивое поклонение такого красивого офицера не могло оставить Наталью Николаевну, как и всякую женщину, равнодушной. Возможно, он ей нравился, ей льстило его поклонение. Но ни о каком серьезном чувстве и речи быть не могло. А ее волнение полностью соответствует поведению Натальи Николаевны на вечере у Мещерских, описанном столь предвзято Софьей Карамзиной. Она не могла не волноваться, тем более что видела, как ее муж реагирует на это. Но в силу своего мягкого характера не умела должным образом пресечь наглость Дантеса. И когда под угрозой разоблачения его связи с сестрой (со всеми вытекающими отсюда последствиями для обоих Геккернов: разразился бы огромный скандал, и рухнула бы их карьера, так как Екатерина Николаевна - фрейлина двора) Дантес женился, вполне понятно ее презрение и отвращение.

Из литературных источников прошлого известно, что не которые исследователи ставили в вину Наталье Николаевне так называемое свидание с Дантесом на квартире у Идалии Полетики. Вопрос этот по-разному освещается в пушкиноведческой литературе. Но прежде чем говорить об этом, несколько слов о самой Полетике. Что представляла собою эта женщина и чем можно объяснить многие ее поступки?

Полетика была незаконной дочерью графа Григория Александровича Строганова, родственника Гончаровых, о котором мы уже неоднократно упоминали. В бытность свою русским посланником в Испании он влюбился в португалку графиню д'Эга, сошелся с ней и увез ее в Россию. Родилась Идалия. Впоследствии, после смерти жены, Строганов женился на д'Эга, но Идалию не удочерил, она считалась "воспитанницей". Полетика не говорила "я была у родителей", а "...у Строгановых". Для самолюбивой женщины это значило очень многое. Это обстоятельство, мы полагаем, и сформировало характер Идалии Полетики - женщины красивой, умной, но злобной и мстительной*.

* (В Музее А. С. Пушкина в Москве есть ее акварельный портрет работы П. Ф. Соколова.)

В 1826 году она вышла замуж за ротмистра кавалер-гардского полка А. М. Полетику (с 1836 года - полковник).

Идалия приходилась троюродной сестрой Наталье Николаевне. Видимо, они были в близких отношениях (об этом можно судить и по письмам Пушкина), пока не произошло что-то между нею и Пушкиным, после чего Полетика возненавидела его. Но это "что-то" до сих пор не установлено.

О встрече Натальи Николаевны с Дантесом у Полетики существует три основных источника, опубликованных в печати. Все они давно известны, но у ряда исследователей и писателей, в частности у А. Ахматовой, возникли сомнения в их достоверности. Напомним кратко об этих публикациях.

Впервые сообщение о таком факте появилось в конце 80-х годов в "Рассказах о Пушкине", записанное Бартеневым со слов В. Ф. Вяземской. Вот что он пишет: "Мадам Полетика, по настоянию Геккерна*, пригласила Пушкину к себе, а сама уехала из дому. Пушкина рассказывала княгине Вяземской и мужу, что, когда она осталась с глазу на глаз с Геккерном, тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Пушкина не знала, куда ей деваться от его настояний; она ломала себе руки и стала говорить как можно громче. По счастью, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату, гостья бросилась к ней"**.

* (Дантеса.)

** (Вересаев В. В. Пушкин в жизни. М.-Л., 1932, с. 253.)

Второй источник - беллетризованные воспоминания А. П. Араповой, опубликованные в 1907-1908 годах в приложении к журналу "Новое время" под названием "К семейной хронике жены А. С. Пушкина".

Арапова пишет, что Дантес добивался свидания с Натальей Николаевной, будучи уже женатым на ее сестре. Местом встречи была избрана квартира Полетики (кем избрана?- И. О. и М. Д.). Дантес якобы написал Пушкиной письмо, "вопль отчаяния с первого до последнего слова", он умолял ее встретиться с ним, чтобы переговорить, "заверяя честью, что... ничем не оскорбит ее достоинство и чистоту". Письмо, однако, заканчивалось угрозой застрелиться и что тогда обожающая его жена последует его примеру! И Арапова пишет, что свидание было "столь же кратко, как невинно".

В. Ф. Вяземская говорит, что Дантес вынул пистолет и хотел застрелиться, а Наталья Николаевна "ломала себе руки". Откуда такие подробности? Трудно себе представить, чтобы Наталья Николаевна так сама говорила о себе. Все это описано в духе эмоциональных, но не всегда достоверных свидетельств Вяземской. Она откуда-то узнала о свидании и придала ему свое толкование.

Рассказ Араповой о свидании записан со слов гувернантки уже после смерти Натальи Николаевны.

Мы уже неоднократно писали в наших предыдущих работах, что большинство ее высказываний основано на разговорах гувернанток, нянек, светских сплетнях, "свидетельствах" врагов Пушкина и т. п. Ей можно доверять только в некоторых ее личных воспоминаниях о Наталье Николаевне Ланской, когда Араповой было 16-18 лет. Ко всему остальному следует относиться сугубо критически.

Обращает на себя внимание еще один эпизод. Арапова сообщает, что во время свидания, во избежание каких-либо помех, у дома Полетики дежурил П. П. Ланской, "друг Полетики". Откуда такие сведения? Уж не от родителей же! Она не постеснялась даже приписать подобную роль своему отцу, сказав только, что тогда он еще не был знаком с Пушкиной. Но по последним, совершенно достоверным сведениям, установленным М. Яшиным, Петра Петровича с октября 1836 года по февраль 1837 года вовсе не было в Петербурге, он находился в служебной командировке и, следовательно, не мог "дежурить" у дома Полетики.

Да и зная теперь лучше этого человека, трудно себе представить его в этой роли.

Теперь перейдем к последнему свидетельству об этой встрече у Полетики - оно принадлежит Александре Николаевне Гончаровой-Фризенгоф и ее мужу*. Задумав писать свои "Воспоминания" о матери, Арапова запросила супругов Фризенгоф, живших за границей, и, очевидно, поставила им ряд вопросов в связи с трагической гибелью Пушкина. Александра Николаевна в то время была разбита параличом и, по-видимому, не могла писать сама, поэтому с ее слов Араповой писал Густав Фризенгоф, который высказал и свои суждения по тому или иному поводу.

* (А. Н. Гончарова вышла замуж за овдовевшего Г. Фризенгофа в 1852 г.)

Фризенгоф, по образованию юрист, много лет служивший дипломатом, в том числе и в России, к письму отнесся весьма осторожно, чувствуется, что он писал, взвешивая каждое слово и жены и свое. Работая в архивах, мы познакомились (уже после выхода книги "Вокруг Пушкина") со многими письмами Густава Фризенгофа, и у нас создалось впечатление, что это был культурный и порядочный человек. Его обширная общественная деятельность в конце жизни подтверждает это. Думаем, что свидетельству супругов Фризенгоф можно доверять, тому способствует и серьезный, спокойный тон письма, чего нельзя сказать о двух вышеприведенных "источниках".

Вот что писал Фризенгоф в 1887 году Араповой*:

* (Гроссман Л. П. Женитьба Дантеса. - Красная нива, 1929, № 24.)

"Что же касается свидания, то ваша мать получила однажды от г-жи Полетики приглашение посетить ее и когда она (Н. Н. Пушкина) приехала туда, то застала там Геккерна* вместо хозяйки дома; бросившись перед ней на колени, он заклинал ее о том же, что и его приемный отец в своем письме**. Она сказала жене моей, что это свидание длилось только несколько минут, ибо отказав немедленно, она тотчас уехала".

* (Дантеса.)

** (Он предлагал ей оставить мужа и соединиться с ним. Письмо это, если оно было, до нас не дошло.)

Спрашивается, почему Арапова не упомянула о том, как это свидание описано Фризенгофами, что кажется более достоверным? Она утаила письмо, ни словом не обмолвившись о его существовании. Полетику же Арапова рисует женщиной очень привлекательной, "блестящего ума" и вообще никак не осуждает ее. Писались эти строки уже в начале нашего века, возможно, у нее были свои причины для этого (скажем, связи с потомками Полетики)*.

* (Известно, что Полетика выдала замуж свою дочь за сына А. Н. Мордвинова, ближайшего помощника Бенкендорфа.)

Есть еще одно обстоятельство, касающееся Натальи Николаевны, но относящееся к более позднему периоду. Фризенгоф в письме к Араповой сообщает*, что в 1869 году, в бытность свою в Париже, познакомился с дочерьми Екатерины Николаевны Геккерн, к тому времени уже покойной. Встретился он, видимо, у своих племянниц (по жене) и с самим Дантесом-Геккерном. Вот что он пишет: "Однажды, уже не знаю как, в беседе с Геккерном, мы заговорили о вашей матери, и он затронул тему этой трагедии. Я сохранил воспоминание о впечатлении, которое я вынес от выражения правдивости и убежденности, с каким он возгласил и защищал - не чистоту вашей матери, она не была под вопросом, но совершенную невинность во всех обстоятельствах этого печального события ее жизни".

* (См. там же.)

Как оценить это заявление Дантеса? Он, конечно, знал, с кем говорит, - Фризенгоф муж сестры Натальи Николаевны - и, быть может, хотел оправдаться в его глазах? Но не исключено, что под старость он был здесь действительно искренним.

Итак, из всех сообщений о так называемом свидании (скорее, его можно назвать "неожиданной встречей") наиболее близким к истине кажется свидетельство супругов Фризенгоф. Главный же вывод из всего сказанного - абсолютная невинность Натальи Николаевны. Ее обманули, завлекли в ловушку, в чем в первую очередь виновата Идалия Полетика. Это было ее местью Пушкину. Она, несомненно, принимала самое близкое участие в травле поэта. Отметим, что и А. Труайя в своей книге о Пушкине пишет, что имя Идалии Полетики было тесно связано с драматическими событиями (elle a ete intimement melee au drame).

В течение всей своей остальной жизни Полетика продолжала ненавидеть Пушкина, и когда в старости она жила в Одессе, где собирались поставить памятник Пушкину, она говорила, что специально поедет, чтобы плюнуть на него.

Многое еще неясно в преддуэльной истории, но несомненно, что Полетика сделала свой "вклад" в эти события. Она прекрасно понимала, что это свидание бросит тень на Наталью Николаевну, знала, как будет реагировать на это Пушкин, которому, конечно, жена все расскажет.

Есть основания считать, что Полетика была влюблена в Дантеса, а может быть, и была с ним в связи. Такое предположение позволяют сделать ее письма к нему, когда он был под арестом после дуэли. Не будем приводить их здесь, достаточно двух небольших выдержек, "...вы плохо меня знаете, ибо если я кого люблю, то люблю крепко и навсегда". Уезжая, Дантес сделал Полетике дорогой подарок (кольцо или браслет): "ваш подарок на память меня растрогал, и я не сниму его больше с руки... он проникает мне в душу". Впоследствии Полетика поддерживала переписку с Дантесом и, когда бывала за границей, встречалась с ним.

Всякие отношения между домами Пушкиных и Полетики были, конечно, прерваны. Но много лет спустя Наталья Николаевна, бывая у Строгановых, встречалась там с Полетикой.

"Я вижу довольно часто ваших сестер у Строгановых, но отнюдь не у себя: Натали не имеет духа придти ко мне... Она никогда не говорит о прошлом. Оно не существует между нами", - писала Полетика Дантесам. Нет, именно оно существовало, это прошлое, и никогда не могло быть забыто...

"Addio, vita mia, ti amo"

*

* (Прощай, жизнь моя, люблю тебя (ит.) - из письма Пушкина к жене.)

Двадцать седьмого января в пятом часу пополудни на Черной речке состоялась дуэль. Пушкин был тяжело ранен в живот. Дантес получил ранение в руку, которой он прикрыл грудь при ответном выстреле поэта.

Последние дни и часы жизни Пушкина запечатлены во многих воспоминаниях друзей и современников поэта. Они были опубликованы в советское время, но некоторые из них мало известны широкому кругу читателей. Приведем здесь те, которые связаны с характеристикой образа жены поэта.

Когда раненого Пушкина привезли домой, жена выбежала в переднюю и упала без чувств. Приехавший вскоре лейб-медик Арендт, осмотрев больного, признал рану смертельной. По настоянию Пушкина он не скрыл от него, что положение очень тяжелое. С этого момента Пушкин перестал думать о себе, и все его мысли обратились к жене.

"Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском", - сказал он доктору Спасскому*.

* (ПВС, 1950, с. 507.)

"Княгиня* была с женою, которой состояние было невыразимо; как приведение, иногда прокрадывалась она в ту горницу, где лежал ее умирающий муж. Он не мог ее видеть (он лежал на диване лицом от окон к двери); но он боялся, чтобы она к нему подходила, ибо не хотел, чтобы она могла приметить его страдания" (В. А. Жуковский)**.

* (В. Ф. Вяземская.)

** (Щеголев, с. 181.)

"Это были душу раздирающие два дня; Пушкин страдал ужасно, он переносил страдания мужественно, спокойно и самоотверженно и высказывал только одно беспокойство, как бы не испугать жены. "Бедная жена, бедная жена!" - восклицал он, когда мучения заставляли его невольно кричать..." (П. А. Вяземский)*.

* (Там же, с. 263.)

Когда состояние Пушкина ухудшилось, он просил друзей не давать излишних надежд жене, не скрывать от нее правду: "Она не притворщица; вы ее хорошо знаете, она должна все знать" (И. Т. Спасский)*. Он часто призывал к себе жену, несколько раз оставался с ней наедине...

* (ПВС, 1950, с. 506.)

"...Он думал только о своей жене и о горе, которое он ей причиняет. Между приступами своих ужасных страданий он звал ее, ласкал, утешал. Он говорил, что она невиновна в его смерти и что никогда ни на минуту он не лишал ее своего доверия и любви... Он просил также, чтобы к нему привели всех его четверых детей, и каждого благословил" (Е. Н. Мещерская)*.

* (ПС, вып. VI. Спб., 1908, с. 95.)

"...1 час. Пушкин слабее и слабее... Надежды нет. Смерть быстро приближается; но умирающий сильно не страждет; он покойнее. Жена подле него... Александрина плачет, но еще на ногах. Жена - сила любви дает ей веру - когда уже нет надежды! Она повторяет ему: "Tu vivras'"* (А. И. Тургенев)**.

* (Ты будешь жить! (фр.))

** (Пушкин А. С. Собр. соч. /Под ред. С. А. Венгерова, т. 6. Спб., 1910, с. 346.)

"...Г-жа Пушкина возвратилась в кабинет в самую минуту его смерти... Увидя умирающего мужа, она бросилась к нему и упала перед ним на колени; густые темно-русые букли в беспорядке рассыпались у ней по плечам. С глубоким отчаянием она протянула руки к Пушкину, толкала его и, рыдая, вскрикивала:

- Пушкин, Пушкин, ты жив?!

Картина была разрывающая душу..." (К. К. Данзас)*.

* (ПВС, 1950, с. 504.)

"Несчастную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое ее, казалось, неудержимо влекло мрачное и глубокое отчаяние". Эти слова, записанные в дневнике Д. Ф. Фикельмон*, нам кажется, ближе всех к тому состоянию, в котором находилась Наталья Николаевна после смерти мужа. Княгина Вяземская рассказывала Бартеневу, что "конвульсии гибкой станом женщины были таковы, что ноги ее доходили до головы. Судороги в ногах долго продолжались у нее и после, начинаясь обыкновенно в 11 часов вечера"**.

* (См.: Раевский Н. А. Портреты заговорили. 2-е изд. Алма-Ата, 1976, с. 351.)

** (ПВС, 1974, т. II, с. 165.)

"...В субботу вечером я видела несчастную Натали, - писала брату 2 февраля 1837 г. С. Н. Карамзина, - не могу передать тебе, какое раздирающее душу впечатление она на меня произвела: настоящий призрак, и при этом взгляд ее блуждал, а выражение лица было столь невыразимо жалкое, что на нее невозможно было смотреть без сердечной боли"*.

* (Карамзины, с. 172.)

10 февраля 1837 года Карамзина пишет:

"...Мещерский понес эти стихи* Александрине Гончаровой, которая попросила их для сестры, жаждущей прочесть все, что касается ее мужа, жаждущей говорить о нем, обвинять себя и плакать. На нее по-прежнему тяжело смотреть, но она стала спокойней и нет более безумного взгляда. К несчастью, она плохо спит и по ночам пронзительными криками зовет Пушкина"**.

* (М. Ю. Лермонтов. "Смерть поэта".)

** (Там же, с. 175.)

"...Вчера мы еще раз видели Натали, она уже была спокойнее и много говорила о муже. Через неделю она уезжает в калужское имение своего брата, где намерена провести два года. "Муж мой, - сказала она, - велел мне носить траур по нем два года (какая тонкость чувств! Он и тут заботился о том, чтобы охранить ее от осуждений света), и я думаю, что лучше всего исполню его волю, если проведу эти два года совсем одна, в деревне. Моя сестра едет вместе со мной, и для меня это большое утешение"*.

* (Там же, с. 173.)

"...Бедная Наталья Николаевна! - писал матери и сестре 28(16) февраля 1837 года из-за границы Андрей Карамзин.- Сердце мое раздиралось при описании ее адских мучений. Есть странные люди, которым не довольно настоящего зла, которые ищут его еще там, где нет его, которые здесь уверяли, что смерть Пушкина не тронет жены его, que c'est une femme sans coeur*. Твое письмо, милая сестра, им ответ, и сердце не обмануло меня. Всеми силами душевными благословляю я ее и молю бога, чтоб мир сошел в ее растерзанное сердце. ...Но с другой стороны, то, что сестра мне пишет о суждениях хорошего общества, высшего круга, гостинной аристократии (черт знает как эту сволочь назвать), меня нимало не удивило; оно выдержало свой характер: убийца бранит свою жертву, - это должно быть так, это в порядке вещей"**.

* (Что это женщина без сердца.)

** (Там же, с. 400-401.)

"Обвинять себя и плакать..." В чем могла обвинять себя Наталья Николаевна? Несомненно, до нее доходили разговоры о ее виновности и ей казалось, что, может быть, и в самом деле она когда-то поступила неправильно: каждому человеку, потерявшему кого-либо из близких, приходит мысль о том, что он не все сделал, что должен был сделать, сказал что-то, чего не следовало говорить... И это чувство становится неизмеримо сильнее, когда жизнь близкого человека обрывается так трагически.

По желанию Натальи Николаевны поэт был положен в гроб во фраке, а не в ненавистном ему камер-юнкерском мундире. Согласно воле покойного вдова испросила разрешения похоронить его в Святогорском монастыре, близ Михайловского.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2010-2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://a-s-pushkin.ru/ "A-S-Pushkin.ru: Александр Сергеевич Пушкин"