1834

* * *

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит -
Летят за днями дни, и каждый час уносит 
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем 
Предполагаем жить, и глядь - как раз умрем. 
На свете счастья нет, но есть покой и воля. 
Давно завидная мечтается мне доля - 
Давно, усталый раб, замыслил я побег 
В обитель дальную трудов и чистых нег.

Н. Н. Пушкина. Рисунок Пушкина. 1833

* * *

Он между нами жил 
Средь племени ему чужого; злобы 
В душе своей к нам не питал, и мы 
Его любили. Мирный, благосклонный, 
Он посещал беседы наши. С ним 
Делились мы и чистыми мечтами 
И песнями (он вдохновен был свыше 
И свысока взирал на жизнь). Нередко 
Он говорил о временах грядущих, 
Когда народы, распри позабыв, 
В великую семью соединятся. 
Мы жадно слушали поэта. Он 
Ушел на запад - и благословеньем
Его мы проводили. Но теперь
Наш мирный гость нам стал врагом - и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного поэта,
Знакомый голос!.. боже! освяти
В нем сердце правдою твоей и миром,
И возврати ему...

Мицкевич. Рисунок Пушкина. 1829

Большая часть этих песен взята мною из книги, вышедшей в Париже в конце 1827 года, под названием La Guzla, ou choix de Poesies Illyriques, recueillies dans la Dalmatie, la Bosnie, la Croatie et I'Herzegowine^*. Неизвестный издатель говорил в своем предисловии, что, собирая некогда безыскусственные песни полудикого племени, он не думал их обнародовать, но что потом, заметив распространяющийся вкус к произведениям иностранным, особенно к тем, которые в своих формах удаляются от классических образцов, вспомнил он о собрании своем и, по совету друзей, перевел некоторые из сих поэм, и проч. Сей неизвестный собиратель был не кто иной, как Мериме, острый и оригинальный писатель, автор Театра Клары Газюль, Хроники времен Карла IX, Двойной Ошибки и других произведений, чрезвычайно замечательных в глубоком и жалком упадке нынешней французской литературы. Поэт Мицкевич, критик зоркий и тонкий и знаток в славенской поэзии, не усумнился в подлинности сих песен, а какой-то ученый немец написал о них пространную диссертацию.

^* (Гузла, или сборник иллирийских стихотворений, собранный в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине (франц.).)

Мне очень хотелось знать, на чем основано изобретение странных сих песен: С. А. Соболевский, по моей просьбе, писал о том к Мериме, с которым был он коротко знаком, и в ответ получил следующее письмо:

Paris, 18 janvier 1835.

Je croyais, Monsieur, que la Guzla n'avait eu que sept lecteurs, vous, moi et le prote compris; je vois avec bien du plaisir que j'en puis compter deux de plus ce qui forme un joli total de neuf et confirme le proverbe que nul n'est prophete en son pays. Je repondrai candidement a vos questions. La Guzla a ete composee par moi pour deux motifs, dont le premier etait de me moquer de la couleur locale dans laquelle nous nous jetions a plein collier vers l`an de grace 1827. Pour vous rendre compte de l`autre motif je suis oblige de vous conter une histoire. En cette meme annee 1827, un de mes amis et moi nous avions forme le projet de faire un voyage en Italie. Nous etions devant une carte tracant au crayon notre itineraire; arrives a Venise, sur la carte s'entend, et ennuyes des Anglais et des Allemands que nous rencontrions, je proposal d'aller a Trieste puis de la a Raguse. La proposition fut adoptee, mais nous etions fort legers d'argent et cette "douleur nompareille" comme dit Rabelais nous arretait au milieu de nos plans. Je proposal alors d'ecrire d'avance notre voyage, de le vendre a un libraire et d'emloyer le prix a voir si nous nous etions beaucoup trompes. Je demandai pour ma part a colliger les poesies populaires et a les traduire, on me mit au defi, et le lendemain j'apportai a mon compagnon de voyage cinq ou six de ces traductions. Je passais l`automne a la campagne. On dejeunait a midi et je me levais a dix heures, quand j'avais fume un ou deux cigares ne sachant que faire, avant que les femmes ne paraissent au salon, j'ecrivais une ballade. Il en resulta un petit volume que je publiai en grand secret et qui mystifia deux ou trois personnes. Voici les sources ou j'ai puise cette couleur locale tant vantee: d'abord une petite brochure d'un consul de France a Banialouka. J'en ai oublie le titre, l`analyse en serait facile. L'auteur cherche a prouver que les Bosniaques sont de fiers cochons, et il en donne d'assez bonnes raisons. Il cite par-ci par-la quelques mots illyriques pour faire parade de son savoir (il en savait peut-etre autant que moi). J'ai recueilli ces mots avec soin et les ai mis dans mes notes. Puis j'avais lu le chapitre intitulle: De'costumi dei Morlachi, dans le voyage en Dalmatie de Fortis. Il a donne le texte et la traduction de la complainte de la femme de Hassan Aga qui est reellement illyrique; mais cette traduction etait en vers. Je me donnai une peine infinie pour avoir une traduction litterale en comparant les mots du texte gui etaient repetes avec l`interpretation de l'abbe Fortis. A force de patience, j'obtins un mot a mot, mais j'etais embarrasse encore sur quelques points. Je m'adressai a un de mes amis qui salt la russe. Je lui lisais le texte en le prononcant a l`italienne, et il le comprit presque entierement. Le bon fut, que Nodier qui avait deterre Fortis et la ballade de Hassan Aga, et Favait traduite sur la traduction poetique de l'abbe en la poetisant encore dans sa prose, Nodier cria comme un aigle que je Favais pille. Le premier vers illyrique est:

  Scto s bieli u gorje zelenoi

Fortis a traduit:

  Che mai biancheggia nel verde Bosco

Nodier a traduit bosco par plaine verdoyante; c'etait mal tomber, car on me dit que gorje veut dire colline. Voila mon histoire. Faites mes excuses a M. Pouchkine. Je suis fier et honteux a la fois de l`avoir attrape, и проч.

<Перевод:

Париж, 18 января 1835.

Я думал, милостивый государь, что у Гузлы было только семь читателей, в том числе вы, я и корректор: с большим удовольствием узнаю, что могу причислить к ним еще двух, что составляет в итоге приличное число девять и подтверждает поговорку - никто не пророк в своем отечестве. Буду отвечать на ваши вопросы чистосердечно, Гузлу я написал по двум мотивам, - во-первых, я хотел посмеяться над "местным колоритом", в который мы слепо ударились в лето от рождества Христова 1827. Для объяснения второго мотива мне необходимо рассказать вам следующую историю. В том же 1827 году мы с одним из моих друзей задумали путешествие по Италии. Мы набрасывали карандашом по карте наш маршрут. Так мы прибыли в Венецию - разумеется, на карте - где нам надоели встречавшиеся англичане и немцы, и я предложил отправиться в Триест, а оттуда в Рагузу. Предложение было принято, но кошельки наши были почти пусты, и эта "несравненная скорбь", как говорил Рабле, остановила нас на полдороге. Тогда я предложил сначала описать наше путешествие, продать книгопродавцу и вырученные деньги употребить на то, чтобы проверить, во многом ли мы ошиблись. На себя я взял собирание народных песен и перевод их; мне было выражено недоверие, но на другой же день я доставил моему товарищу по путешествию пять или шесть переводов. Осень я провел в деревне. Завтрак у нас был в полдень, я же вставал в десять часов; выкурив одну или две сигары и не зная, что делать до прихода дам в гостиную, я писал балладу. Из них составился томик, который я издал под большим секретом, и мистифицировал им двух или трех лиц. Вот мои источники, откуда я почерпнул этот столь превознесенный "местный колорит": во-первых, небольшая брошюра одного французского консула в Банялуке. Ее заглавие я позабыл, но дать о ней понятие нетрудно. Автор старается доказать, что босняки - настоящие свиньи, и приводит этому довольно убедительные доводы. Местами он употребляет иллирийские слова, чтобы выставить напоказ свои знания (на самом деле, быть может, он знал не больше моего). Я старательно собрал все эти слова и поместил их в примечания. Затем я прочел главу: De'costumi dei Morlachi^* из "Путешествия по Далмации" Фортиса. Там я нашел текст и перевод чисто иллирийской заплачки жены Ассана-Аги; но песня эта переведена стихами. Мне стоило большого труда получить построчный перевод, для чего приходилось сопоставлять повторяющиеся слова самого подлинника с переложением аббата Фортиса. При некотором терпении я получил дословный перевод, но относительно некоторых мест все еще затруднялся. Я обратился к одному из моих друзей, знающему по-русски, прочел ему подлинник, выговаривая его на итальянский манер, и он почти вполне понял его. Замечательно, что Нодье, откопавший Фортиса и балладу Ассана-Аги и переведший со стихотворного перевода аббата, еще более опоэтизировав его в своей прозе, - прокричал на всех перекрестках, что я обокрал его. Вот первый стих в иллирийском тексте: "Scto se bieli u gorje zelenoi"^**, Фортис перевел: "Che mai biancheggia nel verde Bosco"^***. Нодье перевел Bosco - зеленеющая равнина; он промахнулся, потому что, как мне объяснили, gorje означает: гора. Вот и вся история. Передайте г. Пушкину мои извинения. Я горжусь и стыжусь вместе с тем, что и он попался, и пр.)

^* (О нравах морлаков (итал.).)

^** (Что белеет на горе зеленой (серб.).)

^*** (Что же белеет в зеленой роще (итал.).)

1

Видение короля^*

^* (Фома I был тайно умерщвлен своими двумя сыновьями Стефаном и Радивоем в 1460 году. Стефан ему наследовал. Радивой, негодуя на брата за похищение власти, разгласил ужасную тайну и бежал в Турцию к Магомету II. Стефан, по внушению папского легата, решился воевать с турками. Он был побежден и бежал в Ключ-город, где Магомет осадил его. Захваченный в плен, он не согласился принять магометанскую веру, и с пего содрали кожу.)

Король ходит большими шагами 
Взад и вперед по палатам; 
Люди спят - королю лишь не спится: 
Короля султан осаждает, 
Голову отсечь ему грозится 
И в Стамбул отослать ее хочет.

Часто он подходит к окошку; 
Не услышит ли какого шума? 
Слышит, воет ночная птица, 
Она чует беду неминучу, 
Скоро ей искать новой кровли 
Для своих птенцов горемычных.

Не сова воет в Ключе-граде, 
Не луна Ключ-город озаряет, 
В церкви божией гремят барабаны, 
Вся свечами озарена церковь.

Но никто барабанов не слышит, 
Никто света в церкви божией не видит, 
Лишь король то слышал и видел; 
Из палат своих он выходит 
И идет один в божию церковь.

Стал на паперти, дверь отворяет... 
Ужасом в нем замерло сердце, 
Но великую творит он молитву 
И спокойно в церковь божию входит.

Тут он видит чудное виденье: 
На помосте валяются трупы, 
Между ими хлещет кровь ручьями, 
Как потоки осени дождливой. 
Он идет, шагая через трупы, 
Кровь по щиколку* ему досягает...

^* (Щиколодка, по московскому наречию щиколка.)

Горе! в церкви турки и татары 
И предатели, враги богумилы*. 
На амвоне сам султан безбожный, 
Держит он наголо саблю, 
Кровь по сабле свежая струится 
С вострия до самой рукояти.

^* (Так называют себя некоторые иллирийские раскольники.)

Короля незапный обнял холод: 
Тут же видит он отца и брата. 
Пред султаном старик бедный справа, 
Униженно стоя на коленах, 
Подает ему свою корону; 
Слева, также стоя на коленах, 
Его сын, Радивой окаянный, 
Бусурманскою чалмою покрытый 
(С тою самою веревкою, которой 
Удавил он несчастного старца), 
Край полы у султана целует, 
Как холоп, наказанный фалангой*.

^* (Фаланга, палочные удары по пятам.Фаланга, палочные удары по пятам.)

И султан безбожный, усмехаясь, 
Взял корону, растоптал ногами 
И промолвил потом Радивою: 
"Будь над Боснией моей ты властелином, 
Для гяур-христиан беглербеем"*. 
И отступник бил челом султану, 
Трижды пол окровавленный целуя.

^* (Радивой никогда не имел этого сана; и все члены королевского семейства истреблены были султаном.)

И султан прислужников кликнул 
И сказал: "Дать кафтан Радивою!* 
Не бархатный кафтан, не парчовый, 
А содрать на кафтан Радивоя
Кожу с брата его родного". 
Бусурмане на короля наскочили, 
Донага всего его раздели, 
Атаганом ему кожу вспороли, 
Стали драть руками и зубами, 
Обнажили мясо и жилы, 
И до самых костей ободрали, 
И одели кожею Радивоя.

^* (Кафтан, обыкновенный подарок султанов.)

Громко мученик господу взмолился: 
"Прав ты, боже, меня наказуя! 
Плоть мою предай на растерзанье, 
Лишь помилуй мне душу, Иисусе!"

При сем имени церковь задрожала, 
Все внезапно утихнуло, померкло, - 
Все исчезло - будто не бывало.

И король ощупью в потемках 
Коё-как до двери добрался 
И с молитвою на улицу вышел.

Было тихо. С высокого неба 
Город белый луна озаряла. 
Вдруг взвилась из-за города бомба*, 
И пошли бусурмане на приступ,

^* (Анахронизм.)

2

Янко Марнавич

Что в разъездах бей Янко Марнавич? 
Что ему дома не сидится? 
Отчего двух ночей он сряду 
Под одною кровлей не ночует? 
Али недруги его могучи? 
Аль боится он кровомщенья?

Не боится бей Янко Марнавич 
Ни врагов своих, ни кровомщенья.
Но он бродит, как гайдук бездомный, 
С той поры, как Кирила умер.

В церкви Спаса они братовались*, 
И были по богу братья; 
Но Кирила несчастливый умер 
От руки им избранного брата.

^* (Трогательный обычай братования, у сербов и других западных славян, освящается духовными обрядами.)

Веселое было пированье, 
Много пили меду и горелки; 
Охмелели, обезумели гости, 
Два могучие беи побранились.

Янко выстрелил из своего пистоля, 
Но рука его пьяная дрожала. 
В супротивника своего не попал он, 
А попал он в своего друга. 
С того времени он, тоскуя, бродит, 
Словно вол, ужаленный змиею.

Наконец он на родину воротился 
И вошел в церковь святого Спаса. 
Там день целый он молился богу, 
Горько плача и жалостно рыдая. 
Ночью он пришел к себе на дом 
И отужинал со своей семьею, 
Потом лег и жене своей молвил: 
"Посмотри, жена, ты в окошко. 
Видишь ли церковь Спаса отселе?"
Жена встала, в окошко поглядела 
И сказала: "На дворе полночь, 
За рекою густые туманы, 
За туманом ничего не видно". 
Повернулся Янко Марнавич 
И тихонько стал читать молитву.

Помолившись, он опять ей молвил: 
"Посмотри, что ты видишь в окошко?" 
И жена, поглядев, отвечала: 
"Вижу, вон, малый огонечек
Чуть-чуть брезжит в темноте за рекою",
Улыбнулся Янко Марнавич
И опять стал тихонько молиться.

Помолясь, он опять жене молвил: 
"Отвори-ка, женка, ты окошко: 
Посмотри, что там еще видно?" 
И жена, поглядев, отвечала: 
"Вижу я на реке сиянье, 
Близится оно к нашему дому". 
Бей вздохнул и с постели свалился. 
Тут и смерть ему приключилась.

3

Битва у Зеницы-Великой^*

^* (Неизвестно, к какому происшествию относится эта песня.)

 Радивой поднял желтое знамя: 
 Он идет войной на бусурмана. 
 А далматы, завидя наше войско, 
 Свои длинные усы закрутили, 
 Набекрень надели свои шапки 
 И сказали: "Возьмите нас с собою:* 
 Мы хотим воевать бусурманов". 
 Радивой дружелюбно их принял 
 И сказал им: "Милости просим!" 
 Перешли мы заповедную речку, 
 Стали жечь турецкие деревни, 
 А жидов на деревьях вешать**. 
 Беглербей со своими бошняками 
 Против нас пришел из Банялуки;*** 
 Но лишь только заржали их кони 
 И на солнце их кривые сабли 
 Засверкали у Зеницы-Великой, 
 Разбежались изменники далматы; 
 Окружили мы тогда Радивоя 
 И сказали: "Господь бог поможет, 
 Мы домой воротимся с тобою 
 И расскажем эту битву нашим детям". 
 Стали биться мы тогда жестоко, 
 Всяк из нас троих воинов стоил; 
 Кровью были покрыты наши сабли 
 С острия по самой рукояти. 
 Но когда через речку стали 
 Тесной кучкою мы переправляться, 
 Селихтар**** с крыла на нас ударил 
 С новым войском, с конницею свежей. 
 Радивой сказал тогда нам: "Дети, 
 Слишком много собак-бусурманов, 
 Нам управиться с ними невозможно. 
 Кто не ранен, в лес беги скорее 
 И спасайся там от селихтара". 
 Всех-то нас оставалось двадцать, 
 Все друзья, родные Радивою, 
 Но и тут нас пало девятнадцать. 
 Закричал Георгий Радивою: 
 "Ты садись, Радивой, поскорее 
 На коня моего вороного; 
 Через речку вплавь переправляйся, 
 Конь тебя из погибели вымчит". 
 Радивой Георгия не послушал, 
 Наземь сел, поджав под себя ноги. 
 Тут враги на него наскочили, 
 Отрубили голову Радивою.

^* (Потеря сражения приписывается далматам, ненавистным для влахов.)

^** (Жиды в турецких областях суть вечные предметы гонения и ненависти. Во время войны им доставалось от мусульман и христиан. Участь их, замечает В. Скотт, походит на участь летучей рыбы. - Мериме.)

^*** (Банялука, прежняя столица Боснийского пашалыка.)

^**** (Селихтар, меченосец.)

4

Феодор и Елена

. . . . . . . . . . . . . . . 
. . . . . . . . . . . . . . .  
Стамати был стар и бессилен, 
А Елена молода и проворна; 
Она так-то его оттолкнула, 
Что ушел он охая да хромая.
Поделом тебе, старый бесстыдник! 
Ай да баба! отделалась славно!

Вот Стамати стал думать думу: 
Как ему погубить бы Елену? 
Он к жиду лиходею приходит, 
От него он требует совета.
Жид сказал: "Ступай на кладбище, 
Отыщи под каменьями жабу 
И в горшке сюда принеси мне".

На кладбище приходит Стамати, 
Отыскал под каменьями жабу* 
И в горшке жиду ее приносит. 
Жид на жабу проливает воду, 
Нарекает жабу Иваном 
(Грех велик христианское имя 
Нарещи такой поганой твари!). 
Они жабу всю потом искололи, 
И ее - ее ж кровью напоили; 
Напоивши, заставили жабу 
Облизать поспелую сливу.

^* (Все народы почитали жабу ядовитым животным.)

И Стамати мальчику молвил: 
"Отнеси ты Елене эту сливу 
От моей племянницы в подарок". 
Принес мальчик Елене сливу, 
А Елена тотчас ее съела.

Только съела поганую сливу, 
Показалось бедной молодице, 
Что змия у ней в животе шевелится. 
Испугалась молодая Елена; 
Она кликнула сестру свою меньшую. 
Та ее молоком напоила, 
Но змия в животе все шевелилась.

Стала пухнуть прекрасная Елена, 
Стали баить: Елена брюхата. 
Каково-то будет ей от мужа, 
Как воротится он из-за моря! 
И Елена стыдится и плачет, 
И на улицу выйти не смеет, 
День сидит, ночью ей не спится, 
Поминутно сестрице повторяет:
"Что скажу я милому мужу?"

Круглый год проходит, и - Феодор 
Воротился на свою сторонку. 
Вся деревня бежит к нему навстречу, 
Все его приветно поздравляют; 
Но в толпе не видит он Елены, 
Как ни ищет он ее глазами. 
"Где ж Елена?" - наконец он молвил. 
Кто смутился, а кто усмехнулся, 
Но никто не отвечал ни слова.

Пришел он в дом свой, - и видит, 
На постеле сидит его Елена. 
"Встань, Елена", - говорит Феодор. 
Она встала, - он взглянул сурово. 
"Господин ты мой, клянусь богом 
И пречистым именем Марии, 
Пред тобою я не виновата, 
Испортили меня злые люди".

Но Феодор жене не поверил: 
Он отсек ей голову по плечи. 
Отсекши, он сам себе молвил: 
"Не сгублю я невинного младенца, 
Из нее выну его живого, 
При себе воспитывать буду. 
Я увижу, на кого он походит, 
Так наверно отца его узнаю, 
И убью своего злодея".

Распорол он мертвое тело. 
Что ж! - на место милого дитяти 
Он черную жабу находит. 
Взвыл Феодор: "Горе мне, убийце! 
Я сгубил Елену понапрасну: 
Предо мной она была невинна, 
А испортили ее злые люди".

Поднял он голову Елены, 
Стал ее целовать умиленно, 
И мертвые уста отворились, 
Голова Елены провещала:

"Я невинна. Жид и старый Стамати 
Черной жабой меня окормили". 
Тут опять уста ее сомкнулись, 
И язык перестал шевелиться,

И Феодор Стамати зарезал, 
А жида убил, как собаку, 
И отпел по жене панихидую.

5

Влах в Венеции^*

^* (Мицкевич перевел и украсил эту песню.)

Как покинула меня Парасковья, 
И как я с печали промотался, 
Вот далмат пришел ко мне лукавый: 
"Ступай, Дмитрий, в морской ты город, 
Там цехины, что у нас каменья.

Там солдаты в шелковых кафтанах, 
И только что пьют да гуляют: 
Скоро там ты разбогатеешь 
И воротишься в шитом долимане 
С кинжалом на серебряной цепочке.

И тогда-то играй себе на гуслях; 
Красавицы побегут к окошкам 
И подарками тебя закидают. 
Эй, послушайся! отправляйся морем; 
Воротись, когда разбогатеешь".

Я послушался лукавого далмата. 
Вот живу в этой мраморной лодке, 
Но мне скучно, хлеб их мне, как камень, 
Я неволен, как на привязи собака.

Надо мною женщины смеются, 
Когда слово я по-нашему молвлю; 
Наши здесь язык свой позабыли, 
Позабыли и наш родной обычай; 
Я завял, как пересаженный кустик.
Как у нас, бывало, кого встречу,
Слышу: "Здравствуй, Дмитрий Алексеич! 
Здесь не слышу доброго привета, 
Не дождуся ласкового слова; 
Здесь я точно бедная мурашка, 
Занесенная в озеро бурей.

6

Гайдук Хризич

В пещере, на острых каменьях
Притаился храбрый гайдук Хризич*,
С ним жена его Катерина,
С ним его два милые сына,
Им нельзя из пещеры выйти.
Стерегут их недруги злые.
Коли чуть они голову подымут,
В них прицелятся тотчас сорок ружей.
Они три дня, три ночи не ели,
Пили только воду дождевую,
Накопленную во впадине камня.
На четвертый взошло красно солнце,
И вода во впадине иссякла.
Тогда молвила, вздохнувши, Катерина:
"Господь бог! помилуй наши души!" - 
И упала мертвая на землю. 
Хризич, глядя на нее, не заплакал, 
Сыновья плакать при нем не смели; 
Они только очи отирали, 
Как от них отворачивался Хризич. 
В пятый день старший сын обезумел, 
Стал глядеть он на мертвую матерь, 
Будто волк на спящую козу. 
Его брат, видя то, испугался. 
Закричал он старшему брату: 
"Милый брат! не губи свою душу; 
Ты напейся горячей моей крови, 
А умрем мы голодною смертью, 
Станем мы выходить из могилы 
Кровь сосать наших недругов спящих"**.
Хризич встал и промолвил: "Полно!
Лучше пуля, чем голод и жажда".
И все трое со скалы в долину
Сбежали, как бешеные волки.
Семерых убил из них каждый,
Семью пулями каждый из них прострелен
Головы враги у них отсекли
И на копья свои насадили, -
А и тут глядеть на них не смели.
Так им страшен был Хризич с сыновьями.

^* (Гайдук, глава, начальник. Гайдуки не имеют пристанища и живут разбоями.)

^** (Западные славяне верят существованию упырей (vampire). См. песню о Марке Якубовиче.)

7

Похоронная песня Иакинфа Маглановича^*

С богом, в дальнюю дорогу! 
Путь найдешь ты, слава богу. 
Светит месяц; ночь ясна; 
Чарка выпита до дна.

Пуля легче лихорадки; 
Волен умер ты, как жил. 
Враг твой мчался без оглядки;
Но твой сын его убил.

Вспоминай нас за могилой, 
Коль сойдетесь как-нибудь; 
От меня отцу, брат милый, 
Поклониться не забудь!

Ты скажи ему, что рана 
У меня уж зажила; 
Я здоров, - и сына Яна 
Мне хозяйка родила.

Деду в честь он назван Яном; 
Умный мальчик у меня;
Уж владеет атаганом 
И стреляет из ружья.

Дочь моя живет в Лизгоре; 
С мужем ей не скучно там. 
Тварк ушел давно уж в море; 
Жив иль нет, - узнаешь сам.

С богом, в дальнюю дорогу! 
Путь найдешь ты, слава богу. 
Светит месяц; ночь ясна; 
Чарка выпита до дна.

^* (Мериме поместил в начале своей Guzla известие о старом гусляре Иакинфе Маглановиче; неизвестно, существовал ли он когда-нибудь; но статья его биографа имеет необыкновенную прелесть оригинальности и правдоподобия. Книга Мериме редка, и читатели, думаю, с удовольствием найдут здесь жизнеописание славянина-поэта.