"Ох, семья, семья!" (Штрихи к портрету родителей Пушкина)

Взаимоотношения Пушкина с его родителями - одна из самых сложных и малоисследованных страниц биографии поэта. В большой мере это объясняется скудостью источников. В настоящем очерке сделана попытка осветить этот вопрос главным образом на основе переписки Пушкина с родителями или о них. Сознательное ограничение источников делает очерк неполным и односторонним, но это компенсируется тем, что в нем дается картина, нарисованная как бы самим Пушкиным.

О существовании переписки Пушкина с родителями было известно давно, но первые письма появились в печати в конце XIX и в начале XX века, а самая последняя находка была опубликована лишь в 1934 году.

Всего в настоящее время напечатано пять писем Александра Сергеевича к родителям и три письма Сергея Львовича и Надежды Осиповны к сыну. Все обнаруженные письма относятся к 1830-1836 годам. Уже один этот факт заставил исследователей высказать предположение о пропаже ряда писем, написанных до 1830 года: трудно себе представить, чтобы родители, жившие долгое время в разлуке с сыном, не вели с ним переписки. Со временем удалось выявить прямые и косвенные данные о пропаже большей части этого эпистолярного наследия. Дальше об этом будет сказано подробнее, а пока, забегая вперед, отметим, что, даже по самым осторожным подсчетам, до сих пор не разыскано не менее двух десятков писем из переписки Пушкина с родителями. При этом, конечно, учитываются сравнительно долгие периоды, когда Пушкин жил вместе или в одном городе с родителями и переписки между ними не должно было быть (вторая половина 1827 и первая половина 1828 года, часть 1829, 1830 годов и т. д.).

Впервые имя Сергея Львовича поэт упоминает в письме к брату и сестре из Кишинева 21 июля 1822 года, в котором читаем: "Отцу пишу в деревню". Эта фраза дает основание думать, что после ссылки на юг в мае 1820 года Пушкин вел переписку с родными, в том числе и с отцом.

4 сентября 1822 года Александр Сергеевич сообщает брату: "На прошедшей почте - (виноват: с Долгоруким) - я писал к отцу, а к тебе не успел..." Следовательно, было, по меньшей мере, еще одно не дошедшее до нас письмо к отцу, написанное из Кишинева в конце августа или начале сентября. О том, что и Сергей Львович писал сыну в Кишинев, дает основание думать следующая фраза в том же письме Льву Сергеевичу: "Отцу пришла в голову блестящая мысль - прислать мне одежду, напомни ему от меня об этом".

Для истории отношений отца и сына большой интерес представляет письмо Александра Сергеевича брату от 25 августа 1823 года из Одессы: "Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти; хоть я знаю закон божий и 4 первые правила - но служу и не по своей воле - и в отставку идти невозможно. - Всё и все меня обманывают - на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и родных. На хлебах у Воронцова я не стану жить - не хочу и полно - крайность может довести до крайности - мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию, хоть письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург - когда, больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 коп. (которых верно б ни ты, ни я не пожалели для слуги). Прощай, душа моя - у меня хандра - и это письмо не развеселило меня".

Как видим, когда Пушкиным овладевало плохое настроение, он вспоминал свои обиды на отца, даже за то, что происходило уже давно.

Чувство обиды сохраняется и в дальнейшем. 1 апреля 1824 года Пушкин пишет брату: "Пиши мне. Ни ты, ни отец ни словечка не отвечаете мне на мои элегические отрывки - денег не шлете - а подрываете мой книжный торг. Куда хорошо". Текст этот интересен еще и тем, что дает основание думать о пропаже каких-то писем, написанных до апреля 1824 года.

Известно, что Сергей Львович имел некоторое отношение к финансовым делам Александра Сергеевича, связанным с публикацией его произведений. Еще в 1820 году С. Л. Пушкин получил от В. А. Жуковского 100 рублей за издание "Руслана и Людмилы". В феврале 1822 года в печати появилось сообщение о том, что С. Л. Пушкин предоставил прозаический перевод на французский язык отрывка из "Руслана и Людмилы". Есть сведения, что отец поэта был приобщен к его литературным и финансовым делам и в 1823-1824 годах. В 1824 году издатель Е. И. Ольдекоп самовольно опубликовал поэму Пушкина "Кавказский пленник" с немецким и русским текстами. Из переписки видно, что какое-то касательство к этому имел и Сергей Львович.

Ссылка Александра Сергеевича в Михайловское в 1824 году не сблизила его с родителями, а, напротив, привела к ухудшению отношений, а затем и к прямой ссоре. История этого драматического события ярко отражена в письме Пушкина Жуковскому от 31 октября 1824 года: "Милый, прибегаю к тебе. Посуди о моем положении. Приехав сюда, был я всеми встречен как нельзя лучше, но скоро все переменилось: отец, испуганный моей ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь; Пещуров (опочецкий предводитель дворянства, осуществлявший надзор за ссыльным поэтом.- Г. Д.), назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче - быть моим шпионом; вспыльчивость и раздражительная чувствительность отца не позволяли мне с ним объясниться; я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я все молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно... Отец осердился. Я поклонился, сел верхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться с этим чудовищем, с этим выродком-сыном. (Жуковский, думай о моем положении и суди). Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все, что имел на сердце целых три месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить... Перед тобою не оправдываюсь. Но чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем. Не говорю тебе о том, что терпят за меня брат и сестра - еще раз спаси меня.

31 окт. А. П.

Поспеши: обвинение отца известно всему дому. Никто не верит, но все его повторяют. Соседи знают. Я с ними не хочу объясняться - дойдет до правительства, посуди, что будет. Доказывать по суду клевету отца для меня ужасно, а на меня и суда нет. Я вне закона.

P. S. Надобно тебе знать, что я уже писал бумагу губернатору, в которой прошу его о крепости, умалчивая о причинах. П. А. Осипова, у которой пишу тебе эти строки, уговорила меня сделать тебе и эту доверенность. Признаюсь, мне немного на себя досадно, да, душа моя,- голова кругом идет".

Обратим также внимание на отношение к поэту Надежды Осиповны. 28 ноября 1824 года в черновом письме Жуковскому, вспоминая трагическую ссору в октябре, он писал, что мать, будучи на стороне отца, понимала, какая опасность подстерегает сына и как будет ей тяжело. Она обняла его и сказала: "Что со мной станется, если тебя посадят в крепость".

Ссора с родителями вполне объясняет отсутствие переписки в течение долгого времени. Более того, в пылу возмущения Пушкин даже уверял брата: "Нога моя дома уже не будет". Однако по мере того, как страсти остывали, обе стороны начинали проявлять интерес друг к другу, и прежде всего через кого-либо. Из письма к Пушкину Жуковского во второй половине апреля 1825 года видно, что от Надежды Осиповны он узнал о болезни поэта и тут же стал хлопотать о его лечении у своего родственника, профессора Дерптского университета Ф. Мойера. В свою очередь Надежда Осиповна, видимо, была в курсе дел сына благодаря своей переписке с Прасковьей Александровной Осиповой. Зная об этом, Пушкин просил Осипову не сообщать матери о своем отказе лечиться у Мойера. Под влиянием ссылки, преследований правительства и ссоры с родителями у Пушкина появилось желание уехать за границу^*. Можно предположить, что этим объясняется то недовольство и раздражение, которое вызвали хлопоты матери и друзей об облегчении его положения.

^* ( А. С. Пушкин в воспоминаниях современников.- Т. 1,- С. 448, 533 и др.)

Особенно огорчило его известие о том, что Надежда Осиповна обратилась к Николаю I с прошением разрешить ее сыну лечиться в Пскове или Риге. (Поэт к тому же подозревал, что прошение это было не только от матери, но и от отца.) Это совершенно путало его планы.

Зная о настроении Пушкина в связи с этими хлопотами, П. А. Вяземский писал ему 28 августа 1825 года: "На всякий случай могу тебе утвердительно сказать, что твой отец даже и не знал о письме твоей матушки к государю, и, следовательно, он во всем этом деле не причастен".

Весть о приеме царем в Москве Пушкина 8 сентября 1826 года и некотором облегчении его участи была встречена родными и друзьями с нескрываемым ликованием. Сообщая Пушкину об этом 15 сентября 1826 года, А. А. Дельвиг писал: "Особенно мать, она наверху блаженства. Я знаю твою благородную душу, ты не возмутишь их счастья упорным молчанием". Эта фраза, помимо всего прочего, показывает, что друзья поэта были в курсе его ссоры с родителями и всячески стремились наладить их отношения.

Похоже, однако, что эти усилия не увенчались успехом. Чтобы убедиться в этом, приведем два отрывка из писем Сергея Львовича своему брату Василию Львовичу и зятю М. М. Солнцеву, написанных в один и тот же день, 17 октября 1826 года. Первому из них он писал: "Нет, добрый друг, не думай, что Александр Сергеевич почувствует когда-нибудь свою неправоту передо мною. Если он мог в минуту своего благополучия и когда он не мог не знать, что я делал шаги к тому, чтобы получить для него милость, отрекаться от меня и клеветать на меня, то как можно предполагать, что он когда-нибудь снова вернется ко мне? Не забудь, что в течение двух лет он питает свою ненависть, которую ни мое молчание, ни то, что я пред ним принимал для смягчения его участи изгнания, не могли уменьшить. Он совершенно убежден в том, что просить прощения должен я у него, но он прибавляет, что если бы я решил это сделать, то он скорее выпрыгнул бы в окно, чем дал бы мне это прощение... Я еще ни минуты не переставал воссылать мольбы о его счастии, и, как повелевает Евангелие, я люблю в нем моего врага и прощаю его, если не как отец,- так как он от меня отрекается, - то как христианин, но я не хочу, чтоб он знал об этом: он припишет это моей слабости или лицемерию, ибо те принципы забвения обид, которыми мы обязаны религии, ему совершенно чужды".

М. М. Солнцеву Сергей Львович писал: "Более всего в поведении Александра Сергеевича вызывает удивление то, что как он меня ни оскорбляет и ни разрывает наши сердечные отношения, он предполагает вернуться в нашу деревню и, естественно, пользоваться всем тем, чем он пользовался раньше, когда он не имел возможности оттуда выезжать. Как примирить это с его манерой говорить обо мне - ибо не может ведь он не знать, что это мне известно. Александр Тургенев и Жуковский, чтобы утешить меня, говорили, что я должен стать выше того, что он про меня говорил, что это он делал из подражания лорду Байрону, на которого он хочет походить. Байрон ненавидел свою жену и всюду скверно говорил об ней, а Александр Сергеевич выбрал меня своей жертвой. Но эти все рассуждения не утешительны для отца - если я еще могу называть себя так. В конце концов: пусть он будет счастлив, но пусть оставит меня в покое"^*.

^* (Вересаев В. Пушкин в жизни,- С. 40.)

Появившиеся после сентября 1826 года возможности приездов, а затем и переезд в Петербург привели к некоторому улучшению отношений Александра Сергеевича с родителями. Известно, например, что в ноябре 1827 года они совместно написали письмо Льву Сергеевичу, служившему на Кавказе. Однако полного примирения не произошло, о чем говорит такая фраза в письме Вяземского от ноября того же года: "Я вчера обедал у дяди твоего... Часто ли обедаешь дома, то есть в недрах Авраама? Сделай милость, обедай чаще... родительскою хлеб-солью надобно дорожить. Извини мне, что даю тебе совет, но ты знаешь, как я люблю тебя".

Любопытную мысль об отношениях Пушкина с родителями в эту пору высказывает П. В. Анненков. В своей книге "Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху" он пишет: "Ссора между отцом и сыном (Сергеем Львовичем и Александром Сергеевичем) длилась вплоть до 1828 года, когда они примирились, благодаря усилиям Дельвига и особенно тому обстоятельству, что Пушкин был уже освобожден от правительственного надзора и ласково принят, незадолго пред тем, молодым государем. Во второй раз (первый случай относится к 1815 г.) Сергей Львович искал сойтись с сыном, озадаченный его успехами и приобретенным положением между людьми"^*.

^* (Вересаев В. Пушкин в жизни,- С. 127.)

С ноября 1827 года и до апреля 1830 года родители почти не упоминаются в письмах Пушкина, и только решение жениться на Н. Н. Гончаровой становится причиной довольно оживленной переписки с ними. При этом обращает на себя внимание следующее обстоятельство.

Как известно, Пушкин сватается к Наталье Николаевне в апреле 1829 года, послав к ее матери в качестве свата Ф. И. Толстого. Получив неопределенный ответ, он пишет будущей теще 1 мая этого же года письмо, где выражает надежду на положительное решение. С этого времени тема его ухаживаний за Натальей Николаевной и сватовства многократно встречается в письмах Пушкина к С. Д. Киселеву, П. А. Вяземскому, Н. И. Гончаровой. Но родителям он сообщает о своих сердечных делах только между 6 и 11 апреля 1830 года, когда был уже получен положительный ответ от Гончаровых^*. Интересно отметить, что почти одновременно с этим (16 апреля 1830 года) Пушкин пишет о своей предстоящей женитьбе генералу А. X. Бенкендорфу.

^* (Надо, правда, оговорить следующее. В письме Вяземского Пушкину от 26 апреля 1830 года сказано: "Я сей час с обеда Сергея Львовича, и твои письма, которые я там прочел, убедили меня, что жена меня не мистифицирует и что ты точно жених". Эта фраза дает основание предполагать, что, помимо письма родителям от 6-11 апреля 1830 года, были, возможно, и какие-то другие письма, в которых шла речь о его предстоящем браке или сватовстве.)

Письмо к родителям дошло до нас в виде черновика. Беловой подлинник, видимо, не сохранился. Текст письма свидетельствует, что, помимо радости, которой поэт делится с родителями, он вынужден просить их о материальной помощи. Вполне понятно, что и в ответе Сергея Львовича, в котором он благословляет сына, заметное место занимают материальные дела. Читая их переписку, мы остаемся под впечатлением, что даже предстоящий брак Пушкина не снял той напряженности, которая существовала между ним и родителями.

В период сватовства Пушкину удается каким-то образом подключить родителей к своим делам. Известно, например, что по его просьбе Сергей Львович писал деду Натальи Николаевны, о чем Александр Сергеевич сообщал невесте не позднее 29 июля 1830 года^*.

^* (Письмо С. Л. и Н. О.. Пушкиных А. Н. Гончарову впервые опубликовано в журнале "Огонек" № 46 за 1983 г.)

В августе этого года произошла ссора Пушкина с будущей тещей, чуть не закончившаяся полным разрывом с Гончаровыми. Об этом Пушкин сообщил В. Ф. Вяземской, П. А. Плетневу, но ни слова в письмах родителям. Однако они об этом, без сомнения, знали, были убеждены, что разрыв произошел, и продолжали так думать даже тогда, когда после сентябрьского письма Натальи Николаевны стало ясно, что все пришло в норму.

4 ноября 1830 года Александр Сергеевич писал невесте: "9-го (октября. - Г. Д.) вы еще были в Москве! Об этом пишет мне отец; он пишет мне также, что моя свадьба расстроилась. Не достаточно ли этого, чтобы повеситься?" Из этих слов ясно, что было еще письмо или письма от родителей между 3 мая и 4 ноября 1830 года, которые до нас не дошли. (Любопытная деталь. 4 ноября Пушкин в письме к Л. А. Дельвигу сообщает: "Отец мне ничего про тебя не пишет. А это беспокоит меня, ибо я все-таки его сын - т. е. мнителен и хандрлив (каково словечко?)". Фраза эта лишний раз доказывает факт пропажи писем Сергея Львовича сыну, и, кроме того, в ней приводится важная деталь для портрета отца, да и автопортрета тоже).

Наконец, о своей переписке с отцом Пушкин упоминает и в письме П. А. Осиповой в начале ноября: "Очень рад, что благодаря вам отец мой легко перенес известие о смерти Василия Львовича. Я очень, признаться, боялся за его здоровье и ослабевшие нервы. Он прислал мне несколько писем, из которых видно, что страх перед холерой заслонил в нем скорбь".

18 ноября Пушкин сообщает невесте: "Отец продолжает писать мне, что свадьба моя расстроилась".

О пропаже писем Сергея Львовича сыну, в которых он утверждает, что свадьба с Гончаровой расстроилась, известно из письма Пушкина Е. М. Хитрово от 11 декабря 1830 года, которое начинается так: "Мой отец только что переслал мне письмо, которое вы адресовали мне в деревню... Что до известия о моем разрыве с невестой, то оно ложно и основано лишь на моем долгом отсутствии и на обычном моем молчании по отношению к друзьям".

Из сказанного явствует, что только за период между 6-11 апреля и 11 декабря 1830 года пропало не менее шести писем Сергея Львовича сыну.

С конца 1830 года наступает длительный перерыв в переписке с родителями, но имена их часто встречаются в письмах к другим лицам. Эти упоминания иногда помогают выяснить некоторые детали в истории их отношений.

Буквально накануне свадьбы, 16 февраля, Пушкин в письме Плетневу спрашивает, заплатил ли Сергей Львович долг Дельвигу. Это дает основание думать, что Александр Сергеевич поручал отцу какие-то финансовые дела.

В письме Вяземскому от 3 июля 1831 года читаем: "Отец мой горюет у меня в соседстве, в Павловском...", а 29 июля этого года в письме П. А. Осиповой: "Я сам доставил ваши письма в Павловск, умирая от желания знать их содержание; но матери моей не оказалось дома. Вы знаете о том, что у них произошло, о выходке Ольги, о карантине и т. д. Теперь, слава богу, все кончено. Родители мои уже не под арестом". Эти фразы требуют дальнейшего исследования и комментария.

Остается загадкой история о переписке "Авраама" с Игнатием Петровым - крепостным Василия Львовича Пушкина, о котором идет речь в письме Вяземского Пушкину от 24 августа 1831 года и ответном письме его от 3 сентября. Комментаторы Полного собрания сочинений считают, что под "Авраамом" подразумевается Сергей Львович. Если это так, то выходит, что Вяземский и Пушкин вели речь о том, чтобы опубликовать в журнале какую-то переписку Сергея Львовича. Так ли это?

После сентября 1831 до февраля 1832 года имена родителей в переписке Пушкина фигурируют редко, затем, вплоть до 1833 года, иногда мелькают в письмах пушкинских корреспондентов в связи с хозяйственными делами по нижегородскому имению.

Сохранилась лишь записка Сергея Львовича сыну, которую исследователи датируют концом декабря 1832 - апрелем 1833 года. В ней он передает Пушкину привет от поэта И. И. Дмитриева.

В письме Осиповой (около 15 мая 1833 года) Александр Сергеевич пишет: "Родители мои только что приехали из Москвы. Они собираются к июлю быть в Михайловском. Мне очень хотелось бы поехать вместе с ними".

Поездка его не состоялась. Что же касается родителей, то 28 июня они туда еще не приехали.

В письме к жене из Болдина от 8 октября этого года есть непонятная фраза: "Что такое 50 р., присланных тебе моим отцом? уж не проценты ли 550, которых он мне должен? Чего доброго?"

6 ноября 1833 года он сообщает ей же из Болдина: "При сем письмо к отцу. Вероятно, уже он у вас". Следовательно, было письмо Сергею Львовичу, написанное где-то в начале ноября, которое до нас не дошло.

20 ноября Пушкин возвратился в Петербург, а 24-го писал П. В. Нащокину: "Отца видел, он очень рад моему предположению взять Болдино. Денег у него нет".

С весны 1834 года в отношениях между отцом и сыном все большее место начинают занимать финансовые дела. Сам Александр Сергеевич следующим образом описывает ситуацию в письме к Нащокину от середины марта 1834 года: "Обстоятельства мои затруднились еще вот по какому случаю: на днях отец мой посылает за мною. Прихожу - нахожу его в слезах, мать в постеле - весь дом в ужасном беспокойстве. Что такое? Имение описывают.- Надо скорее заплатить долг.- Уж долг заплачен. Вот и письмо управителя.- О чем же горе?- Жить нечем до октября.- Поезжайте в деревню.- Не с чем.- Что делать? Надобно взять имение в руки, а отцу назначить содержание. Новые долги, новые хлопоты. А надобно: я желал бы и успокоить старость отца, и устроить дела брата Льва..."

Из письма Пушкина к управляющему имением его отца И. М. Пеньковскому от 13 апреля этого года видно, что к этому времени он уже взял управление имением в свои руки, что послужило поводом постоянного обращения к поэту Н. И. Павлищева - мужа сестры - о доле доходов в пользу Ольги Сергеевны, Письма эти вызывали недовольство Пушкина, которому приходилось заниматься разными расчетами и другими хозяйственными делами. Полное запустение дел по имению и связанные с этим хлопоты невольно усиливали его раздражение и по отношению к Сергею Львовичу, Около 5 мая 1834 года он пишет жене: "Лев Сергеевич и отец меня очень сердят". 8 июня Пушкин сообщает Наталье Николаевне: "Принужден был снарядить в дорогу своих стариков. Теребят меня без милосердия. Вероятно, послушаюсь тебя и скоро откажусь от управления имением".

В письме жене от 11 июня этого же года мы читаем: "Сегодня едут мои в деревню, и я их иду проводить, до кареты, не до Царского Села... Уж как меня теребили; вспомнил я тебя, мой ангел. А делать нечего. Если не взяться за имение, то оно пропадет же даром, Ольга Сергеевна и Лев Сергеевич останутся на подножном корму, а придется взять их мне же на руки, тогда-то наплачусь и наплачусь, а им и горя мало. Меня же будут цыганить. Ох, семья, семья!"

Тем временем дела в Болдине шли плохо, пришлось менять управляющего; начались споры и дрязги вокруг этого. А тут еще возникла необходимость заложить имение, и не было уверенности, что это удастся сделать. Сообщая об этом жене в самом конце июня, Пушкин писал: "Но можно ли будет его заложить? Как ты права была в том, что не должно мне было принимать на себя эти хлопоты, за которые никто мне спасибо не скажет, а которые испортили мне столько уж крови, что все пиявки дома нашего ее мне не высосут".

Родители приехали в Михайловское в первой половине июня 1834 года. У нас нет сведений о том, говорил ли Пушкин с ними о необходимости пожить некоторое время в деревне, чтобы хоть немного привести в порядок денежные дела. Но что такая мысль у него была, свидетельствует следующее место его письма к П. А. Осиновой от 29 июня этого года (с припиской 13 июля): "Я принял имение, которое не принесет мне ничего, кроме забот и неприятностей. Родители мои не знают, что они на волос от полного разорения. Если б только они решились прожить несколько лет в Михайловском, дела могли бы поправиться; но этого никогда не будет".

Не позднее 25 августа Пушкин выехал по делам отца в Болдино, заехав по дороге в Москву, Полотняный завод и другие места. Н. И. Павлищев сообщает, что до этой поездки в Болдино Пушкин написал родителям несколько писем (в конце июля и середине августа), но они нам неизвестны. Известны же следующие строки из письма Осиповой Пушкину от 1 ноября 1834 года: "Где вы?., что вы поделываете, мой дорогой Александр; хочу надеяться, что с вами не случилось ничего; - но ваши родители очень беспокоятся о вас - ибо как же объяснить более чем трехмесячное молчание".

Далее Прасковья Александровна просит поэта уплатить ей долг родителей и добавляет: "Вот письмо вашей матери, которое прилагаю к моему, ваш отец слег в постель - и только от беспокойства. Бога ради, напишите нам, ибо иначе - иначе, право!! ваш отец этого не вынесет,- поспешите же сообщить ему, что вы и все ваши здоровы, - и что вы его не забыли - мысль, которая его мучает и доводит до слез вашу мать".

Мы не беремся судить, что тут правда, а что преувеличение, кто прав и кто виноват. Одно ясно: дела шли скверно, и отношения были напряженными. Письмо Н. О. Пушкиной, о котором упоминает Осипова, нам неизвестно.

За время с конца 1834 года до мая - июня 1835 года не сохранилось ни одного письма Пушкина к родителям и от них к нему. В переписке с другими лицами они упоминаются лишь в связи с чисто денежными делами. До нас дошел только черновик денежных расчетов, которые Пушкин адресовал отцу в конце мая или июне 1835 года. В беловом варианте, видимо, было и письмо, о котором нет никаких сведений.

С сентября 1835 года в письмах Пушкина к жене все чаще звучит мысль о том, что Сергей Львович не оставит ему в наследство свое нижегородское имение.

21 сентября: "А о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал..."

29 сентября: "Отец мотает имение без удовольствия, как без расчета..."

В это время в семье Пушкиных назревала беда: начала тяжело болеть Надежда Осиповна. Перед тем как рассказать о ее кончине, уместно напомнить об отношениях Пушкина с матерью.

Старшая сестра поэта Ольга Сергеевна вспоминала, что в отличие от отца - человека "нрава пылкого и до крайности раздражительного... мать, напротив, при всей живости характера, умела владеть собою и только не могла скрывать предпочтения, которое оказывала сперва к дочери, а потом меньшему сыну Льву Сергеевичу; всегда веселая и беззаботная, с прекрасною наружностью креолки, как ее называли, она любила свет"^*.

^* (А. С. Пушкин в воспоминаниях современников,- Т. 1.-С. 35.)

Мы можем добавить, что это предпочтение сохранилось до конца ее жизни. Это, как известно, не мешало Надежде Осиповне близко принимать к сердцу дела старшего сына и всячески стараться ему помогать, когда это было нужно и возможно. Однако некоторая холодность в их отношениях сохранялась до последнего года жизни Надежды Осиповны.

Тяжелая болезнь матери вызвала сильное беспокойство Александра Сергеевича. 23 - 24 апреля

1835 года он сообщает брату о том, что матери "было очень худо". 2 мая ему же: "Мать у нас умирала, теперь ей легче, но не совсем. Не думаю, чтоб она долго могла жить". Об этом же он сообщает в тот же день Н. И. Павлищеву.

А в обществе в это время стали распространяться слухи, что Пушкины, особенно Наталья Николаевна, проявляют к родителям полное равнодушие и чуть ли не виноваты в их бедственном положении. В связи с этим Александр Сергеевич писал не позднее 26 октября 1835 года Осиповой: "Бедную мать мою я застал почти при смерти, она приехала из Павловска искать квартиру и вдруг почувствовала себя дурно у госпожи Княжниной, где остановилась. Раух и Спасский (врачи.- Г. Д.) потеряли всякую надежду. В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света. Повсюду говорят: это ужасно, что она так наряжается, в то время как ее свекру и свекрови есть нечего и ее свекровь умирает у чужих людей. Вы знаете, как обстоит дело. Нельзя, конечно, сказать, чтобы человек, имеющий 1200 крестьян, был нищим. Стало быть, у отца моего кое-что есть, а у меня нет ничего. Во всяком случае Натали тут ни при чем, и отвечать за нее должен я. Если бы мать моя решила поселиться у нас, Натали, разумеется, ее бы приняла. Но холодный дом, полный детворы и набитый гостями, едва ли годится для больной. Матери моей лучше у себя. Я застал ее уже перебравшейся. Отец мой в положении, всячески достойном жалости. Что до меня, я исхожу желчью и совершенно ошеломлен. Поверьте мне, дорогая госпожа Осипова, хотя жизнь и сладкая привычка, однако в ней есть горечь, делающая ее в конце концов отвратительной, а свет - мерзкая куча грязи. Тригорское мне милее..."

Получив ответ на письмо, Пушкин пишет 26 декабря этого года ей же: "Матери моей лучше, но до выздоровления еще далеко. Она слаба, однако ж болезнь утихла. Отец всячески достоин жалости".

Есть известие, что 18 февраля 1836 года Пушкин навестил мать и сестру.

15 марта 1836 года П. А. Вяземский сообщал И. И. Дмитриеву: "Теперь бедный Пушкин печально озабочен тяжкою и едва ли не смертельною болезнью матушки своей", а 29 марта Надежда Осиповна скончалась в Петербурге. До недавнего времени было известно очень мало об этой печальной странице биографии поэта. 8 апреля 1836 года П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу: "У Пушкина умерла мать его, он все это время был в печальных заботах, а сегодня отправился в псковскую деревню, где будет похоронена его мать". Эти сведения дополняются сообщением соседа и хорошего знакомого Пушкиных Бориса Александровича Вревского в "Вседневном журнале" за 1836 год, из чего ясно, что 11 апреля, в субботу, Пушкин и А. Н. Вульф приехали к нему в де